Страница 49 из 96
Вот они, пацанами еще совсем. Даже на выцветшем черно-белом снимке видно, какой яркий день за самошитыми, по-деревенски цветастыми шторами. Видно, спать их днем уложили, а они не хотят спать. Лежат в трусах и майках, руки под головами, каждый – в своей кровати, вернее, не кровати это даже, так – кушеточки какие-то низенькие. Лежат и с ухмылками смотрят в объектив. Наверное, фадер фотографировал. Такой необычайно крупный план, на котором видно их пацанячьи лица и их выражения. Поближе – отец, конопатое, голубоглазое хулиганьё, белобрысое вдобавок. Вот кто меня конопушками наградил, это мы с ним в фадера пошли. Взгляд у отца более озорной и дерзкий, мальчишеский. Сразу видно, кто был заводилой их вылазок. Это сейчас он молчаливый и замкнутый. Подальше – дядя Ваня. Младший. Тоха на него похож, как и в свое время дядька, он унаследовал внешность от моти. Ну, и от матери нашей, которая, как ни странно, похожа на мотю. С заднего плана на меня смотрит матово-нежное, почти девчоночье лицо с большими, темными глазами в обрамлении длинных каштановых кудрей. Взгляд мягкий, детский, мечтательный. Мотя так хотела девочку, что, когда родился второй сын, наряжала его в платья, банты завязывала. Отец говорил, что дядька вечно животных каких-то бездомных домой таскал. И вообще отличался мягким характером.
Вот – вторая фотка. Они с отцом уже подростками стоят, прислонившись к капоту чьего-то ЗИЛа. Жара и тут, нещадно палит солнце. Взгляды у обоих вызывающие, недоверчивые, особенно у отца. Наверно, на солнце прищурились просто. Оба по пояс голые, за спинами у них бескрайняя северно-казахстанская степь. Солончаки. А вообще-то Луну напоминает, хоть я там и не был.
На третьем фото родители приехали на Дальний Восток навестить дядю Ваню в армии. Фадер в меховой шапке, какие носили тогда мужчины. Мотя в белой пуховой шали. Дядька стоит посредине, подтянутый такой, в форме и шапке армейской, взгляд, естественно, уже совсем не тот, что в детстве, но и во взгляде этом, в его больших темных глазах помимо серьезности и даже какой-то угрюмости сквозит задумчивость.
Он назвал своего старшего сына, нашего двоюродного брата Иваном, потому что это имя и фадера. Это здесь у фадера в паспорте написали «Йоханн». Впрочем, все вернулось на круги своя, потому что прабабушка в детстве, перед тем, как их сослали в сорок первом, называла фадера «Ханнес», сокращенно от «Йоханнес». Я сам слышал, как она уже здесь, страдая от склероза, так его называла – Ханнес. Иоанн. Иван. Они тогда, до войны, совсем не говорили по-русски, ни дома, ни в сельских школах. А дядька тоже дочку хотел и страшно рад был, когда младшей родилась девочка. Мы с Тохой не знаем их совсем, детей его, что живут где-то в Хабаровске. А до внуков он не дожил.
Поворачиваюсь и не могу подавить в себе порыва – обнимаю отца за плечи. Не помню, когда в последний раз обнимал его, обнимал ли вообще. Вероятно, это он меня обнимал, и было это в далеком детстве. А с тех пор – не было у нас с ним заведено такого.
- Ладно, ладно, - отстраняется он. – Не надо. Так уж вот, ничего не поделаешь, - пристально глядя на меня, отец вдруг достает пачку «Голуаз», закуривает, держа сигарету в дрожащих пальцах, затягивается. А я смотрю на него, на то, как он посвящает меня в свою тайну. Хотя радостней мне от этого не становится.
- Па, дай мне тоже, - тихо прошу у него.
- Ты че? Сын, да ты оборзел совсем, - смеется он шутливо-безрадостно, хоть и по-взрослому, на равных. Я ж мужик уже давно, хоть и сын его. – А спорт твой как же? Ладно, ладно, - повторяет он, в который раз уже. – Не надо, не начинай, а то потом бросить не так просто. Ниче, устаканится все. Вон, у тебя теперь все как хорошо, - затем продолжает другим тоном: - Хорошая она девушка. Необыкновенная. Рад я за тебя.
- Спасибо, па. Мне важно было услышать это от тебя, - вру я, хотя – нет. Только сейчас понял, что и правда важно, значит, не вру.
- Матери она, кажется, тоже понравилась. Вон, сколько вместе возятся. Шушукаются о своем, о женском. Девчата, ну что вы там? – зовет он внезапно. Не в его стиле совсем. – А то уже невмоготу от этих запахов.
В этот момент мать с Оксанкой выносят из кухни какие-то произведения кулинарного искусства, и мать, ухватившись за тарелку, как за спасательный круг, самозабвенно вещает Оксанке:
- ...лежит... глазки открыл... кровь хлещет, как из поросенка... а сам же ж такой конопатенький... увезли его на обследование... я – рыдать...
Удивленно приподнимаю брови на мать. Разоткровенничалась, прямо на нее непохоже. Анушке она того случая с лестницей не рассказывала. Несмотря на душераздирающую тему ее откровений, они вскоре начинают о чем-то хихикать, поглядывая в мою сторону. Молчу, потягивая пиво, только небрежно улыбаюсь Оксанке. Интересно, какой еще «смехотворный» случай из моего детства, желательно, невероятно стыдный и от этого дико обеих умиляющий, а Оксанку – прикалывающий, мать, восхищаясь собственным остроумием, решит поведать «моей девушке». Вероятно, мне еще предстоит пережить просмотр моих детских фотографий, на которых я был меньше, а от того конопушки на мне казались больше.
Решив не ждать больше нашего пианиста, мы садимся за стол – на самом деле, это уже давно отработанная такая стратегия, применяемая моими родителями по отношению не только к моему брату, но и ко мне – тоже. Стоит им плюнуть и усесться обедать без нас, вечно запаздывающих, как мы – тут как тут. Так что никто, кроме Оксанки, особо не удивляется, когда, как только мы поднимаем ложки для первого, заявляется Тоха.
- Мои сыновья таким образом дают мне понять, что помощи от них по хозяйству мне все равно не дождаться. Главное, чтобы к их приезду все на столе было, - смеется мать, целуя Антона, у которого от удивления едва не начинается икота, стоит ему услышать, что она говорит по-русски.
- Тох, Оксану помнишь? – говорю ему просто. – Если нет, знакомься еще раз.
То ли братец мой от природы такой впечатлительный, музыкант, артист хренов, то ли же он попросту не в силах не заценить моей красивой, сексуальной девушки – его удивление растет посекундно.
«Ни фига себе, это – она?» – читаю в его взгляде и не знаю, что это - удивление тому, во что она превратилась с тех самых подростковых пор или же она ему тупо нравится.
«Ну да, а ты как думал», - подтверждает ему моя небрежная ухмылка.
Иногда даже твоему унылому братцу прет в этой жизни. Зато если на него ведется телка, то уж
та самая
.