Страница 48 из 96
- Да, - говорит она задумчиво – это так прекрасно – уметь играть на фортепиано. Я в свое время не доучилась, к сожалению.
С этими словами она смотрит на мать с простой, открытой улыбкой – но я-то ее знаю уже, эту улыбку. Застывшую такую. Маска. Зачем это? Затем.
Не спрашивая разрешения, она садится за пианино и играет Турецкий марш Моцарта.
Теперь я не только слышу, но и вижу, как она играет. Вряд ли качество игры ее улучшилось за эти годы, ведь она же не занималась. А мне пофигу. Я просто любуюсь ее экспрессией, тем, как она раскачивается из стороны в сторону, как взмахивает руками, когда играет. По-моему, так делают серьезные музыканты, увлеченные музыкой? Тоха теперь делает так же. Она спотыкается несколько раз, один раз запинается так сильно, что ей приходится вернуться назад, далеко назад, ведь она же без нот играет, но нам троим это абсолютно безразлично, и мы терпеливо ждем продолжения, не смея тревожить ее. Ее музыка, местами бурная, раздающаяся колокольным звоном, местами – тихая, но задорная, скатывающаяся к нам веселыми, круглыми горошинками, местами струящаяся почти журчанием ручейка захватывает нас, и мы не придаем значения таким мелочам, как сбои и неточности.
Марш завершается тем, что она мне потом назовет «типично моцартовским эксцессом; вот сходим мы с тобой в оперу, и ты его еще узнаешь – это у чувака так все и бурлило через край, натура такая была эксцентричная, экспрессивная, он не знал, куда это выплеснуть, вот и выплескивает тут в конце» - и она обрушивает на клавиши заключительные аккорды, которые по замыслу композитора нужно повторить еще и еще, вдолбить в слушателя, передав ему хотя бы малую толику тех эмоций, что в нем, в композиторе, так бурлили.
Когда она доигрывает, мы хлопаем ей.
- Молодец, - говорит ей отец. Но это она не для него играла, ведь тогда он, как и я, не видел ее и не запомнил.
Нет. Я смотрю на реакцию матери и вижу на ее лице точно такое же выражение, как у Оксанки. Такую же абсолютно застывшую улыбку. Словно она поняла что-то и ни с кем не хочет этим делиться. И что же она скажет?
- Оксана, ты играла просто замечательно! Ведь ты, наверное, очень давно не занималась? – а, это она про музыку. Нет, непонятно. Ну, так потом станет понятно.
- Спасибо. Да, очень. Это было последнее произведение, которое я играла в музыкалке в Ростове, только его помню.
В скором времени она откалывается с матерью на кухню, пока мы с отцом идем во дворик к родительской машине - менять колеса и масло заодно. Я свою резину поменял уже. Уже октябрь-месяц, пора, даром, что бабье лето. Вот прямо завтра могут настать заморозки, гололед.
Eisregen
, то есть, дождь, замерзающий на ходу. Здесь нередкое явление в любое время года, кроме лета. Довольно поганая штука, особенно на скорости, на автобане. Вот и меняют они летнюю на зимнюю четко в октябре, в День Воссоединения Востока с Западом, то есть, сегодня. А на Пасху потом – так же четко зимнюю на летнюю.
Я там у себя сам таким как замена резины не заморачиваюсь, времени нет, да и отвык я, за меня все делают в бэ-эм-вэшном «автохаузе». Наши адвокатики кое-кто не знают даже, с какой стороны к тачке подойти, если, не дай боже, придется открыть, крутнуть, тупо посмотреть что-нибудь. Но я-то вырос в другой семье. Отец все, что может по части машины или дома, делает сам. Конечно, дома он, как Оксанкин, своими руками не построил, но все же многое умеет. Тоха у нас слишком изнеженный, но мне немного от отца передалось.
Болты у отца тугие, зараза, самому крутить их тяжело. Вот и приходится помогать ему. Замену масла он полностью поручает мне, потому что с недавних пор ему стало тяжело с ним возиться. Перевозил какую-то хрень и получил отравление, даже на больничном из-за этого сидел. Хреново – под старость лет дыхательные пути себе так испортить. Хотя, он же у меня еще молодой совсем. Он с тех пор стал таким чувствительным, что нюхать какие бы то ни было безобидные химикаты, вот даже материн лак для волос вообще не в состоянии. Но курить все равно не бросил. А мать делает вид, что не замечает, что он вообще снова начал. Ведь об этом его проявлении депрессии, в которую ввергла его дядькина смерть, никому неизвестно. Даже, типа, ей. Так что я сам спускаю старое, мазутно-переливчатое черное масло в плоскую пластиковую ванну, заливаю новое, пока он стоит поодаль, наблюдает, и вижу, как у него, слегка подрагивая, чешутся руки.
Все сделав и переодевшись, пьем пиво на балконе, поджидаем Тоху, который ради такого случая тоже должен подвалить.
- Надо бы потом проехаться на
танкштелле
, давление проверить, – произносит отец задумчиво, а я киваю ему. На улице пасмурно, накрапывает дождь, и мы наблюдаем за ним с приятным чувством расслабона – суббота, пиво, мы – дома, нам никуда не надо. И вообще – хорошо. С недавних пор мне в основном «вообще хорошо».
- А она мне нравится, - говорит он внезапно, будто читает мои мысли. – Оксана.
- Рад слышать, - говорю ему и так же внезапно понимаю, что мне все-таки не пофигу, и я действительно рад слышать. Особенно от него, отца. – Мне – тоже.
- Давно с ней знаком?
Киваю: - С тринадцати лет. А ей было двенадцать.
Отец не ожидал: - Как так? А почему так долго волынил?
Пожимаю плечами, отхлебываю глоток. Он только качает головой, говоря с внезапным раздражением, идущим по нарастающей:
- Не понимаю я вас, молодых. Это тебе не твоя тренировка. И не черновик какой-нибудь. Это – жизнь. Настоящая. И жить ею сейчас надо. А то – кто знает… - ожесточается внезапно: - Думаете, что? Бесконечна жизнь? Не может оборваться в любой момент? – тут он запинается: - Ладно, не будем.
Я знаю, что он ничего не намерен сейчас со мной обсуждать. Просто наболело у него. Случайно вырвалось.
Отворачиваюсь. Зачем-то оглядываюсь в дом и взгляд мой падает на три черно-белых фотографии в уголке гостиной, на стене. Раньше их там не было. Наверно, отец повесил. Фотки про него и дядьку.