Страница 44 из 96
хорошо… От всего этого… Сейчас… Я отстраняю ее от него, потом впиваюсь в нее языком там, внизу… Что, кто кого теперь, а?.. Ой, какие мы беспомощные вдруг… как нежно, сладко стонем… как мягка, податлива твоя плоть в моих руках. У меня на языке… Я ломаю твою плоть… Ломаю тебя… Крошу в мелкую крошку… Ты не принадлежишь более себе… Ты принадлежишь мне… Стони… стони еще, я тебя сейчас разорву… Готова?.. Поехали?.. Она пытается оторвать мое лицо от себя… Потом сама меня, его в себя направляет… Эй, кто дал тебе право мной командовать… Кто разрешил… накажу… держись…
Не вхожу – врываюсь в нее… Я - бесноватый, она - ведьма… Приподняв, люблю ее стоя, опуская на себя... вот так… так… так… она впилась ногтями в мои плечи, в спину… она выгнулась назад, далеко назад… она стонет, почти рыдает.
- Скажи… - хриплю я… - Скажи, что я с тобой делаю, а?.. Ну скажи… Скажи, что мне сделать с тобой еще?..
- Трахай меня… трахай еще, - стонет, молит она.
Не выходя из нее, опускаю нас на кровать. Замедляюсь… Я глубоко в ней… Этот синий свет на ней – он сводит меня с ума… Она сводит меня с ума… За это и я свожу ее с ума… Целую ее в открытый рот, затем отстраняюсь от него… Хочу слышать ее… Хочу слышать, что я – в каждом ее стоне… Каждый мой толчок в ней под музыку ее «а-а-а»… Пронзаю ее медленно, вживляю свою плоть в ее плоть…
Это – мое наказание тебе… Это – моя награда тебе… Не отводи своих глаз от моих… В синем свете они тоже синие… Но я-то знаю, что они черные… И зеленые… И всякие… Я люблю их такими… Смотри мне в глаза… Смотри, когда кончаешь… Я не дам тебе отвести глаз…
Она кончает, стонет - ее глаза абсолютно пьяные, невменяемые, по щеке ползет слеза… Перед этим не устоять никому… а я и так достаточно терпел… На же, нá тебе, вот тебе – я… И я извергаюсь у нее внутри со стоном, дрожа, забыв стиснуть зубы… И она не дает мне отвести глаз, хотя мне так хочется запрокинуть назад голову…
Роняю голову на нее, она машинально гладит мои волосы… Дышим оба шумно, постанываем… Немного придя в себя, вытираю ее слезу, слизываю языком. Эта соль у меня на языке слаще нектара… Это вкус твоего экстаза… Я залюбил тебя до слез… и я не намерен останавливаться…
Затишье. Нужно восстановить силы. У нас с тобой впереди еще целая ночь. Жаркая, сумасшедшая, синяя ночь. Пьяная ночь. Пьяная тобой. Пьяная мной. Пьяная нами. И не только эта одна.
***
Утро. Когда мы уснули? Когда я перестал ощущать ее на себе? На
нем
? Я любил ее много раз этой ночью. Я не знал, что могу так. А этой ночью… я даже не задумывался, я просто делал с ней, что хотел… А она позволяла мне все… она отдавала мне себя…
Синяя ночь… наша первая, настоящая наша ночь… Этой ночью она стала моей, моей по-настоящему. Моей женщиной. А я стал ее мужчиной. Желанным ее мужчиной. Да, она тоже хотела меня. Хотела много раз. Звала меня. Вспоминаю ее безумные слова, ее слезы, крики, стоны. Этой ночью я понял, что она никогда, никогда больше меня не оттолкнет. Что она никогда не скажет мне «нет», что будет дарить мне себя всегда, стоит мне лишь захотеть. Будет дарить, давать, отдаваться мне столько, сколько я захочу. Так, как я захочу. Она всегда будет для меня готова.
А все, что было до того – неважно. Вот оно, наше, мое первое пробуждение. Я
проснулся
, подразумевая пробуждение Будды. Я прозрел, я понял, как все должно быть. Понял, ради чего все было, ради чего, зачем жил.
Да, за все эти годы я не раз думал о том, далеком нашем первом слиянии, когда мы были еще совсем молодыми и другими – думал, не вспоминал, потому что не знал, не мог ничего вспомнить. Должен был бы спросить у нее, но не мог и не спрашивал. Думал я о нем - не со стыдом, нет, но с грустью и сожалением. А теперь… Нет, я не жалею ни о чем. Не случись тогда так, как случилось, возможно, мы были бы с ней вместе уже много лет. Много счастливых, благодатных лет. Но случилось – и вот мы вместе
теперь
. И не случись, возможно, теперь не было бы этой синей ночи. А ради нее можно и целую жизнь прожить и знать, что прожил не зря.
Мне больше не грустно думать о том, что я сделал с ней тогда. Просто я понимаю, что и то - тоже наша с ней история, и что я хочу знать все и спрошу у нее обо всем, что помнит она. А если ей будет больно, я утолю ее боль, утолю поцелуями, ласками, собой. Я теперь уже понял, я знаю, как.
Она спит, абсолютно обессилев от любви, от моей любви. Уже позднее утро, возможно, скоро – полдень. По ее спящему личику, в ее темно-русых, золотистых с рыжинкой волосах скользят солнечные блики. Впервые смотрю на нее, такую, спящую в моей постели. В нашей постели. Рассматриваю ее в ярких лучах солнца, а не в пьяной синеве прошедшей ночи.
Ее глаза закрыты, они лишены сейчас всей силы своего магнетизма. Вместо этого на ее розовеньком ото сна лице чернющими, волнительными стрелами доминируют брови. У нее слишком выразительные глаза, чтобы чрезмерно задерживать взгляд на бровях. Но когда глаза ее не притягивают к себе, не владеют моим взглядом, то я вижу только эти черные дуги, черное, пушистое обрамление длинных ресниц, и мне кажется, что в моей постели спит сладким сном царевна из тысячи и одной ночи.
В ее облике определенно есть что-то восточное, чернявое. А этот прямой профиль, про который она уже успела нажаловаться мне, обозвав его «носярой». «Триполитовский нос», - говорила она про него. У ее бабушки фамилия в девичестве была «Триполитова», значит, объясняла она, нос греческий не только по форме. Я легонечко его трогаю, целую, едва касаясь губами; может, не проснется. А вот глаза у нее, что закрыты сейчас – это что-то отдельное, что-то из ряда вон, не поддающееся никакому описанию. Нет, не тысяча и одна ночь – тысяча и одна… она, Оксанка… Моя женщина…
Ох, намучаюсь я еще с ней, как пить дать, с ее настроениями намучаюсь. С ее переменчивостью, подобной Луне, приливам-отливам… А и ладно… Справлюсь… Приручу ее, мужик же. Зато… Как же, черт меня раздери, сладко с ней. Кайф какой, вспомню - аж стонать, рычать хочется. Жизнь не жалко за это отдать.
Ей жарко спать, она накрылась простыней до пояса, и теперь я ласкаю взглядом ее нежные маленькие сисечки, которые она во сне выставляет напоказ с таким милым, наивным бесстыдством. Вот они, большие, темные соски, бесстыже торчащие даже во сне.