Страница 70 из 73
Человеческий обряд прошел быстро и трогательно. Отец Бенедикт прочитал молитву, осенил нас знамением и даже прослезился, когда произносил слова о «любви, которая не знает границ». Шаман стоял в стороне, скрестив руки на груди, и ждал своей очереди. По его лицу блуждала скептическая усмешка, но, когда священник закончил, он вежливо кивнул и сказал: «Неплохо. Для человеческого обряда».
Степной обряд был… другим.
Шаман велел нам встать лицом друг к другу и взяться за руки. Потом извлек откуда-то из складок одеяния маленький ритуальный нож — костяной, с резной рукоятью.
— Левые ладони, — скомандовал он.
Я протянула руку. Грраш — тоже. Шаман сделал крошечный надрез на моей ладони, потом — на его. Смешал кровь, соединил наши руки и начал читать заклинание на старостепном. Его голос взлетал и падал, и слова были древними, гортанными, но в них слышалась музыка — та самая, которую я впервые услышала в библиотеке, когда Грраш читал эпос о любви и степных цветах.
Потом шаман замолчал и посыпал наши соединенные руки какой-то смесью из трав и произнес:
— Духи услышали. Союз скреплен. Теперь вы — одна кровь.
— Вот и всё, — прошептал Грраш, глядя на меня. — Теперь ты моя жена.
— А ты мой муж.
Мы рассмеялись, не разнимая рук. Шаман покачал головой и пробормотал что-то о «странных людях и еще более странных орках».
А потом настало время подарков.
Гости дарили нам кто что мог: полотенца, горшки, расшитые скатерти. Трактирщик преподнес годовой запас медовухи. Староста — именной сертификат на бесплатную муку с деревенской мельницы. Кузнец (тот самый, которого я ударила сковородой) вручил нам новую сковороду — чугунную, тяжелую, с надписью «Для защиты семейного очага».
— Это чтобы у вас всегда была под рукой, — сказал он, потирая затылок. — В хозяйстве пригодится. И для защиты. Я знаю, о чем говорю.
Я приняла сковороду с достоинством.
— Благодарю. Обещаю использовать только в мирных целях.
— В мирных целях она тоже хорошо работает, — заметил Грраш. — Я проверял. На керамике.
И тут он взял слово.
— У меня тоже есть подарок, — сказал он, и все затихли. — Невесте. Или, точнее, уже жене.
Он извлек из кармана небольшой футляр — темно-синий, с серебряной застежкой. Открыл его. Внутри, на бархатной подушечке, лежали очки.
Это были не те очки, что разбились во время нападения. Эти были новыми — тонкая золотая оправа, чуть затемненные стекла, изящные дужки. Почти такие же, как те, что он носил раньше. Но не совсем.
— Это мои очки, — сказал Грраш. — То есть это копия моих очков. Я заказал их специально.
Я взяла футляр дрожащими руками.
— Но у меня хорошее зрение. Зачем мне…
— Это не для того, чтобы лучше видеть. — Он помолчал, подбирая слова. — В моей культуре есть обычай. Когда воин берет жену, он дарит ей часть своего снаряжения. Меч, или щит, или шлем. Это символ доверия. Символ того, что он вверяет ей свою жизнь.
Он взял очки из футляра и осторожно надел их на меня.
— Я не воин. У меня нет меча и нет щита. Но у меня есть очки. Я смотрю на мир сквозь них. Я вижу сквозь них законы, параграфы, факты. И теперь я хочу, чтобы ты тоже смотрела на мир моими глазами. Иногда. Когда захочешь меня понять.
Я поднесла руку к очкам. Стекла были чуть затемненными — мир сквозь них казался мягче, спокойнее, словно приглушенным. Или, может быть, это слезы застилали мне глаза.
— Они тебе идут, — сказал Грраш.
— Я похожа на бюрократа?
— Ты похожа на мою жену. Этого достаточно.
Я сняла очки, аккуратно убрала их в футляр и спрятала в карман платья. Потом обняла его — крепко, насколько хватало сил.
— Это лучший подарок, — прошептала я ему на ухо. — Лучше, чем сковорода.
— Сковорода тоже хорошая. Но очки практичнее.
— Конечно. Они же не бьют по голове.
— Зато они позволяют читать мелкий шрифт. Это тоже своего рода оружие.
Я рассмеялась и отстранилась. А потом пришло время тостов.
Говорили многие. Староста сказал речь о «культурной интеграции» и о том, что Сухие Камни теперь войдут в историю. Трактирщик пожелал нам «столько детей, сколько листьев на дубе». Уна всхлипнула и сказала, что «лучшей госпожи у нее никогда не было, а орк — так вообще золото». Грраш произнес короткий тост, состоявший ровно из одного параграфа — того самого, первого, о семье как высшей ценности.
А потом встала я.
— Говорят, орки — варвары, — начала я, обводя взглядом гостей. — Говорят, что они дикие, грубые, жестокие. Что они едят сырое мясо и спят на шкурах. Я тоже так думала. Пока не встретила одного конкретного орка.
Я посмотрела на Грраша. Он сидел за столом, поправляя новые очки, точно такие же, как те, что лежали в футляре у меня в кармане.
— И знаете, что я обнаружила? — продолжала я. — Что орки действительно варвары. Но не потому, что они едят сырое мясо. А потому, что они едят керамические тарелки. Вместе с пирогом. Потому что «керамика богата минералами».
По толпе пробежал смешок. Грраш улыбнулся.
— И еще я обнаружила, что орки — варвары, потому что они бросают в своих невест канцелярские кнопки. В учебных целях. Чтобы научить их заполнять исковые заявления под давлением.
Смех стал громче.
— Но самый страшный варвар, — сказала я, — это не тот, кто ест тарелки. И не тот, кто бросает кнопки. Самый страшный варвар — это бюрократ, который заставил меня заполнить декларацию о доходах, прежде чем поцеловать!
Грянул хохот. Грраш смеялся вместе со всеми — тем самым горловым смехом, который я так любила.
— Так что да, — закончила я, поднимая кружку с медовухой, — орки — варвары. Но я люблю одного конкретного варвара. И буду любить его до конца своих дней. Даже если он заставит меня заполнить еще тысячу деклараций.
— Декларация была одна, — заметил Грраш. — И ты заполнила ее с ошибками.
— Я знаю. Но ты всё равно на мне женился.
— Потому что любовь не подчиняется параграфам.
— За это и выпьем!
Мы выпили. А потом Грраш встал, взял меня за руку и сказал:
— А теперь салют, — объявил Грраш, и в его голосе мне послышалось плохо скрытое торжество.
— Какой салют? — Я недоверчиво прищурилась.
— Свадебный. Степная традиция.