Дом на вересковой пустоши

Глава 8

После отъезда Фрэнка наступил самый унылый и безрадостный ноябрь в жизни Мэгги. За окном поливал дождь, и дом был постоянно окутан непроглядным туманом. Закрывавшие небо тяжелые мрачные тучи не пропускали ни единого лучика солнца, чтобы тот отразился, заплясал бликами в дождевых каплях и заставил заблестеть мокрые стволы и листья деревьев. Природа словно разом утратила все краски, а по-осеннему яркие шуршащие листья потускнели, промокли и теперь устилали землю унылым бурым ковром. Поздние цветы увядали на корню, не успев даже распуститься, а тяжелое мрачное небо, казалось, опускалось все ниже и ниже, пока не окутало маленький домик на вересковой пустоши печальным темным саваном. Обстановка в самом доме была ничуть не веселее. Мэгги видела, как мать все больше погружается в уныние, полагая, что причиной тому была расточительность Эдварда. Она частенько задумывалась, как глубоко могла бы затронуть эту тему, и даже пару раз коснулась ее в разговоре с матерью, но та лишь морщилась, словно от боли. Мэгги не знала, стоит ли вообще бередить эту рану, хотя для нее было бы облегчением узнать правду, пусть даже худшую, которая была известна матери. Но Мэгги не привыкла думать о себе и лишь пыталась хоть как-то подбодрить и утешить мать, окружив лаской и вниманием. Они с Нэнси экономили как могли, поскольку наличных денег почти не осталось. Мэгги регулярно писала Эдварду, но с того письма, в котором он просил ее сообщить информацию о новом поверенном, от него известий больше не было. Она не знала, писал ли он матери, но всячески пыталась не показывать своего беспокойства, хотя зачастую по выражению ее лица и поведению становилось ясно, что ей не по себе.

Мэгги почти вздохнула с облегчением, когда болезнь Нэнси позволила ей хоть ненадолго позабыть о том, что ее тревожило. Сырая пасмурная погода вызвала у старой служанки что-то вроде приступа ревматизма, который и приковал ее к постели. Случись такое раньше, они обратились бы за помощью к жене какого-нибудь соседа, чтобы та выполняла кое-какую работу по дому, но теперь все понимали, что не могут себе этого позволить, хотя никогда не обсуждали этого вслух. Даже когда Нэнси стало хуже и с ней пришлось сидеть ночи напролет, Мэгги упорно продолжала выполнять всю работу по дому, хоть ей и хватало ума выкраивать время на отдых, когда появлялась такая возможность, и она надеялась, что, проявив чуть больше предусмотрительности, сможет пережить эти тяжелые времена без потерь.

Одним пасмурным и унылым утром (это было второго декабря, и хотя смена названия месяца никак не изменила бы обстановку в доме или погоду за окном, декабрь одним своим названием принес некоторое облегчение, словно стал предвестником каких-то радостных новостей), выходя из комнаты Нэнси, Мэгги взглянула на часы. Было всего лишь полшестого утра, и, пока мать и служанка спали, она тоже решила прилечь на часок и немного отдохнуть, прежде чем разжечь огонь в камине. Она вовсе не собиралась спать, но усталость взяла свое и девушка крепко заснула.

Проснулась она внезапно и почему-то очень перепугалась. Было все еще темно, но Мэгги не покидало ощущение, что ее разбудил какой-то странный звук, словно кто-то кидал в стекло пригоршни дроби. Вскоре он раздался снова. Подойдя к окну, девушка приоткрыла ставень, выглянула на улицу, и ее охватило странное, не поддающееся описанию ощущение присутствия какого-то живого существа, хотя в первое мгновение она не могла ничего разглядеть в темноте и не слышала ни единого звука. Потом прямо под окном раздался хриплый шепот Эдварда, стоявшего на цветочной клумбе.

– Мэгги! Спустись вниз и открой мне дверь! Только, ради всего святого, не поднимай шума. Никто не должен знать, что я здесь.

К горлу девушки тотчас же подступила дурнота. Очевидно, случилось что-то нехорошее, а она была так слаба и измотана. И все же она осторожно спустилась по старым скрипучим ступеням, отодвинула тяжелый засов и впустила брата в дом. Почувствовав, что его одежда промокла насквозь, она тихонько провела его на кухню, притворила за собой дверь и разожгла в камине огонь, прежде чем заговорить. Эдвард тяжело упал на стул, словно изнемогая от усталости. Мэгги же стояла, ожидая объяснений, но увидев, что Эдвард попросту не может вымолвить ни слова, поспешила приготовить ему горячий чай, а потом опустилась на колени, сняла с него мокрые ботинки, помогла избавиться от пальто и принесла плед, чтобы накинуть на плечи. Эдвард не шевелился, позволив ей делать все, что она считала нужным. Его руки безвольно висели, а невидящий взгляд был устремлен в огонь. Когда сестра подала чай, он впервые с момента своего появления прервал молчание, но Мэгги не могла расслышать его слов до тех пор, пока она не повторил их снова: таким хриплым и тихим был его голос.

– У тебя есть бренди?

Взяв ключи от небольшого винного погребка, Мэгги принесла бутылку, но когда хотела было добавить немного в чай, брат выхватил у нее бутылку дрожащими руками, наполнил чашку и залпом осушил. После этого он тяжело откинулся на спинку стула, но вскоре выпрямился, словно внезапно обрел силу.

– Эдвард, дорогой, что случилось? – наконец отважилась спросить Мэгги, когда брат вдруг, пошатываясь, направился к двери, словно намеревался выйти под дождь в тусклый свет зарождающего утра.

Когда сестра коснулась его руки, он гневно взглянул на нее и выкрикнул:

– Черт бы тебя побрал! Не прикасайся ко мне. Я не позволю удерживать меня здесь, чтобы быть пойманным и повешенным!

На мгновение Мэгги показалось, что он сошел с ума, и, точно эхо, она повторила:

– Пойманным и повешенным! Мой бедный Эдвард! Что значат эти слова?

Молодой человек неожиданно тяжело опустился на стул и закрыл лицо руками, а когда вновь заговорил, в его слабом тихом голосе, кроме страха, слышалась мольба.

– Меня ищет полиция, Мэгги! Что мне делать? Ты можешь меня спрятать? Спасти?

Его безумный, точно у загнанного животного, взгляд блуждал по кухне. Мэгги стояла, застыв от ужаса, а Эдвард едва не рыдал:

– Моя мать! Нэнси! Где они? Я так промок и проголодался, что пришел сюда. Не позволяй им схватить меня, Мэгги, до тех пор, пока я не окрепну, чтобы сопротивляться.

– О, Эдвард! Что такое ты говоришь? – совершенно ошеломленная, спросила в отчаянии Мэгги. – Что ты натворил?

– Не знаю. Все это словно кошмарный сон. Вижу, ты думаешь, что я сошел с ума. Это было бы лучшим выходом. Разве Нэнси не спустится вниз? Ты должна меня спрятать.

– Бедная Нэнси очень больна!