Страница 52 из 168
Фрэнк Бакстон тем временем тоже мало-помалу превращался из мальчика во взрослого молодого человека. Мать и отец возлагали на него большие надежды, но поскольку их характеры значительно различались, и будущее своего сына они видели по-разному. Казалось вполне вероятным, что мистер Бакстон, напрочь лишенный амбиций и чуждый мирской суеты, вдруг станет чрезвычайно честолюбивым во всем, что касалось его сына. Он надеялся, что Фрэнк обретет славу и почет, станет человеком известным, в то время как мать просто молилась о его благополучии. Она постепенно слабела, подобно свету, угасающему летним вечером, чтобы смешаться с сумерками. Кажется, никто вокруг не замечал этого непрерывного процесса, но миссис Бакстон прекрасно осознавала, что конец близок. Когда Фрэнк уезжал в очередной раз в колледж, она уже знала, что больше никогда его не увидит. Он хоть и старался сохранить веселость, та была отчасти напускной. Миссис Бакстон, с трудом переставляя ноги, добралась до комнаты в передней части дома, чтобы посмотреть вслед сыну, шагавшему по длинной извилистой улочке, которая вела к постоялому двору, откуда отправлялся его экипаж. А потом Фрэнк вдруг обернулся, чтобы еще раз взглянуть на отчий дом, и увидел бледную фигуру матери, смотревшей ему вслед. Он не разглядел тоски в ее глазах, но все же заставил ее несчастное сердце подпрыгнуть от радости, когда развернулся и бросился обратно, чтобы еще раз ее поцеловать и получить последнее благословение.
В следующий раз Фрэнк приехал домой, когда пришло известие о ее кончине.
Отец просто обезумел от горя: не мог говорить о своем почившем ангеле без рыданий, а иногда и вовсе принимался корить себя на чем белый свет стоит, тем самым нарушая спокойствие, умиротворение и святость, ассоциировавшиеся у Фрэнка с образом покойной матери. Он почти перестал говорить с отцом о постигшей их утрате, и для обоих это стало в некотором роде облегчением. И все же Фрэнку очень хотелось поговорить с кем-нибудь о матери – с кем-то, кто относился к ней с таким же спокойным благоговением и испытывал чувство исполненной доверия привязанности. Фрэнк сразу же подумал о Мэгги, с которой в последнее время почти не виделся, поскольку, когда бывал в Комбхерсте, чувствовал, что миссис Бакстон не нуждается в ее присутствии. Он тоже предпочитал не навязываться. Возможно, его мать об этом и жалела, но никогда ничего не говорила. Как многие умирающие, она, проявляя дальновидность, опасалась, что между Мэгги и ее сыном, которые так часто встречались возле ее постели, могли возникнуть чувства, способные помешать осуществлению планов и надежд ее супруга, и потому считала своим долгом не допустить этого. И все же она не могла не выразить свою благодарность Мэгги за то, что та подарила ей столько безмятежного счастья, а несколько невзначай оброненных ею фраз заставили Фрэнка уверовать, что бывшая бурая мышка станет той, кто сможет многое рассказать о последних днях жизни его матери и с кем он поговорит, не пробуждая в душе той отчаянной скорби, которая так мало перекликалась с его воспоминаниями о ней.
И вот как-то по осени Фрэнк вскочил на коня и пустил его галопом к дому миссис Браун. Воздух на вершине холма был таким неподвижным, что, казалось, вокруг не шевелилось ни одно деревце, ни одна травинка. Время от времени с дерева слетал и медленно падал на землю одинокий пожелтевший листок, но не потому, что его сорвала с ветки какая-то внешняя сила: просто завершил полный цикл своей жизни, и она в нем угасла. Фрэнк устремил взгляд на лес, простиравшийся в отдалении во всем своем оранжевом и багряном великолепии, которое свидетельствовало, однако, об увядании и смерти. Но даже если бы в его душе не поселилась печаль, в это время года во всем, что его окружало, ощущалась некая величественная торжественность, поражавшая воображение и побуждавшая предаться безмятежным размышлениям и созерцанию.
Фрэнк медленно проехал по тропинке, что вела к коттеджу, и бесшумно спешился у старой коновязи с вмурованным в серую каменную стену железным кольцом для уздечки. В распахнутые створки окна гостиной была видна склонившаяся над работой Мэгги. Заслышав шаги на выложенной плитами тропинке к дому, она вскинула голову и поднялась отворить дверь. Когда она возникла в дверном проеме и заговорила, Фрэнка поразило ее сходство со старинной картиной. Он смотрел на ее юное спокойное лицо, излучавшее необычайное умиротворение, и большие серьезные задумчивые глаза, наделявшие черты лица их обладательницы характером, которого, как можно было бы ошибочно предположить, им недоставало из-за правильности. Коричневое платье Мэгги было того самого оттенка, который привел бы художника в восхищение. Мягкие косые лучи заходящего солнца освещали ее изящную фигурку, а подернутые первым инеем виноградные лозы, увивавшие старую входную дверь, служили богатым обрамлением.
– Маме нездоровится, и она пошла прилечь. Как у тебя дела? Как поживает мистер Бакстон?
– Мы оба в порядке. Во всяком случае, когда речь заходит о здоровье. Можно войти? Я хочу поговорить с тобой, Мэгги.
Девушка распахнула дверь в небольшую гостиную, но некоторое время оба молчали, не в силах говорить о той, что была рядом и постоянно присутствовала в их мыслях. Мэгги закрыла окно, подбросила в огонь полено и опустилась на стул, но лишь когда пламя вспыхнуло в полную силу и вспышка света на мгновение рассеяла царивший в комнате полумрак, Фрэнк увидел, что щеки девушки блестят от слез. При этом голос ее звучал ровно и мягко, когда она отвечала на его вопросы. Казалось, Мэгги понимала, что именно он хочет услышать больше всего, и рассказала о последних днях жизни его матери, умолчав о том, как она хвалила ее саму (по ее мнению, это было бы дерзостью), и выказала такую неподдельную и искреннюю признательность женщине, покинувшей этот свет, что Фрэнк мог бы вечно слушать ее нежный обволакивающий голос, а ее слова стали бальзамом для его кровоточившего сердца.
Фрэнк подумал, что, возможно, столь внезапная смерть сделала жизнь матери незавершенной, что, возможно, она покинула этот свет, не успев рассказать о своих желаниях и планах, осуществить которые теперь не представлялось возможным, но вдруг обнаружил, что Мэгги стала настоящим кладезем мыслей и замыслов его матери, хоть никогда и не считала себя таковой, и если миссис Бакстон не высказывала их вслух, то девушка знала, что обо всем этом известно мистеру Бакстону или Доусону, которые настолько погрузились в свое горе, что попросту забыли их озвучить.