Страница 34 из 168
– Да, он поступал очень плохо, – возразила Мэгги, – но ты – да и все остальные тоже – не знаешь, что в нем немало и хорошего, не знаешь, как сильно он был подвержен дурному влиянию. А все оттого, что ему не посчастливилось узнать, что такое отцовское воспитание и дружба, столь необходимые и ценные для каждого мальчика. О, Минни! Когда я вспоминаю, как мы каждый вечер преклоняли колени перед нашим отцом и произносили молитвы, а потом слушали в благоговейном молчании, как он дает нам свое благословение, которое все больше походило на молитву за нас, по мере того как от него ускользала жизнь, я готова сделать для Эдварда все, что угодно, лишь бы эта предсмертная молитва не оказалась напрасной. Я думаю о нем как о маленьком невинном мальчике, чья рука обнимала меня словно для того, чтобы поддержать в величественном присутствии того, чьей истинной любви мы так и не узнали. Эдвард не получил должного воспитания, такого, которое помогло бы ему устоять перед искушением, и потому был выброшен в море жизни без предостережения и напутствий. Но теперь он знает, чего лишился, и я, хоть и не накопила никакого опыта, должна попытаться его предостеречь и поддержать. Не подрывай моей веры. Ибо кто научится поступать правильно, если мы утратим веру?
– А как же Фрэнк? – произнесла Эрминия после недолгой паузы. – Бедный Фрэнк!
– Дорогой, а не бедный! – поправила Мэгги, взглянув на подругу и попытавшись улыбнуться, хотя, несмотря на все попытки сдержаться, в ее глазах заблестели слезы. – Я знаю, что, если бы только смогла спросить его совета, он непременно одобрил бы мое решение и почувствовал, что поступаю правильно, прикладывая все усилия к тому, чтобы его спасти, но это вовсе не означает… – Мэгги осеклась, потому что слезы струились по ее щекам, хотя губы упорно дрожали в попытке улыбнуться. – Вовсе не означает, что я не хотела бы его увидеть. Но что проку говорить о своих желаниях. Я пишу ему длинное письмо – сажусь за него, едва выдается свободная минутка.
– А я тебя только задерживаю, – произнесла Эрминия, поднимаясь со своего места, но все же не желая уходить. – Когда ты намерена вернуться? Давай будем думать, что существует определенная дата. Америка! Господи, да это же в тысячах миль отсюда. О, Мэгги, Мэгги!..
– Думаю, мне удастся вернуться уже следующей осенью, – сказала Мэгги, стараясь успокоить подругу нежными прикосновениями. – Надеюсь, Эдвард к тому времени обустроится. Ты ведь и сама жила во Франции куда как дольше, да и Фрэнк отсутствовал очень долго, когда всю зиму прожил в Италии с мистером Монро.
Эрминия медленно направилась к двери, а потом обернулась и пристально посмотрела на Мэгги.
– Скажи мне правду: это мой дядюшка вынудил тебя уехать? И если это так, не доверяй ему, ибо он делает это лишь для того, чтобы расторгнуть вашу помолвку.
– Нет-нет, это не так: я и сама сначала так подумала, – а потом в какой-то момент увидела, каким облегчением это стало для моей матери… моей бедной матери! Минни, даже сама мысль, как она будет горевать из-за отъезда Эдварда, стала для меня настоящим испытанием. Ради нашей дружбы, пожалуйста, приходи к ней почаще, чтобы хоть как-то утешить в одиночестве.
– Обещаю! Скажи, что еще я могу для тебя сделать?
Расцеловавшись на прощание, девушки, наконец, с неохотой расстались.
Когда Нэнси рассказали о причине столь необычной суеты в доме, она не стала терять время на расспросы, поднялась с постели, оделась и спустилась вниз. Она была очень слаба и дрожала всем телом, но держалась так спокойно и рассудительно, что одно ее присутствие стало для Мэгги настоящим подспорьем.
Когда день начал клониться к закату, Эдвард тихонько прокрался в дом. Ему пришлось скрываться на протяжении целого месяца, и пережитое за это время беспокойство изрядно подточило его силы, но теперь, когда смог наконец отдохнуть и немного расслабиться, его охватило невероятное воодушевление, несказанно удивившее Мэгги. Даже испанцы, отправившиеся под предводительством Писарро на поиски сокровищ, руководствовались менее фантастическими надеждами обрести богатство в Новом Свете, нежели ее брат. Эдвард так живо и наглядно описывал свои фантазии, что даже его мать, прорыдавшая весь день, несмотря на отчаянные попытки Мэгги ее успокоить, отерла слезы и прислушалась.
– Вот увидите, – вещал тем временем Эдвард, – я очень быстро стану судьей и буду владеть милями хлопковых плантаций.
– Но то будет в Америке, – вздохнула миссис Браун.
– Не переживай, мама, – произнес он с такой нежностью в голосе, что сердце Мэгги запело от радости. – Если ты не сможешь приехать ко мне в Америку, я продам все и вернусь в Англию. К тому времени все забудут проступки богатого американца, которые тот совершил в юности.
– И тогда ты сможешь расплатиться с мистером Бакстоном, – заметила миссис Браун.
– О да… да, конечно, – подтвердил Эдвард, словно ему в голову внезапно пришла какая-то новая, не столь существенная мысль.
Так прошел вечер. Мать и сын сидели, держась за руки, перед небольшим камином в гостиной, в котором ярко пылал огонь. Свечи на столе так и остались незажженными. Мэгги бесшумно сновала по дому и собирала вещи. Когда все было готово к отъезду в Ливерпуль, где она надеялась закупить подходящую одежду, девушка присела отдохнуть. Все ее мысли то и дело возвращалась к Фрэнку, который «прокладывал путь на юг через страны, богатые охотничьими угодьями», как он писал в своем письме. Если бы она не настояла на его отъезде, то и сейчас он был бы здесь и она смогла бы взглянуть в его благородное лицо. Но тогда она попросту не смогла бы заставить себя уехать.
Ближе к полуночи все разошлись по своим комнатам, но Мэгги, не в силах заснуть, тихонько прошла в спальню матери. Миссис Браун так наплакалась за день, что уснула в слезах, точно малое дитя. Мэгги некоторые время просто стояла и смотрела на ее лицо, потом опустилась перед кроватью на колени и принялась молиться, а когда поднялась на ноги, увидела, что мать проснулась и смотрит на нее.