Страница 166 из 168
Я не стал воротить нос, напротив: с благодарностью, взял мясо и сварил для моей бедной Нелли бульона. Не знаю, спала она или же лишилась чувств, но я разбудил ее, приподнял на кровати и накормил с ложечки, и в глазах моей любимой забрезжил свет, а на губах – слабая тень улыбки. Доев, она произнесла простодушную молитву и уснула с ребенком на груди. Я сидел у огня и слушал колокола, когда их звон доносился до моего дома с порывом ветра. Я страстно, томительно желал второго пришествия Христа, о котором мне толковала Нелли. Мир казался жестоким, суровым и грубым, слишком грубым, и я молился о возможности вцепиться в подол его одежд и перенестись из сурового края, где я терял силы и истекал кровью, где некому было меня пожалеть или протянуть мне руку помощи, кроме старика Ионы, мытаря и грешника. Тогда я мог думать лишь о себе и своих невзгодах, как зачастую бывает с теми, кому довелось испытать страдания. Когда я перебирал в уме свои обиды и горести, мое сердце горело ненавистью к Дику Джексону, и подобно тому, как вверх и вниз раскачивались колокола, росли и таяли мои надежды, что в те непостижимые дни, предвестником и напоминанием о которых служил этот звон, Дик Джексон окажется стерт с лица земли. Я взял Библию Нелли и обратился не к милостивой истории о рождении Спасителя, а к записям стародавних времен, когда евреи так жестоко мстили своим врагам. Я мнил себя пророком Самуилом. Дик Джексон был фараон, царь Агаг, питавший тщетные надежды на то, что горечь погибели его миновала, – короче говоря, побежденный враг, над которым я в итоге торжествовал. Я держал Библию – ту самую, что заключала слова нашего Спасителя на кресте, – однако речи его казались мне смутными и неясными, как узкая тропинка в неверном свете звезд. Зато истории Ветхого Завета представали во всем своем величии, окрашенные в кроваво-красные тона заката. Постепенно ночь сменилась днем, и вокруг начали раздаваться писклявые детские голоса, распевавшие рождественские гимны. Они разбудили мою жену. Услышав, что она зашевелилась, я пошел к ней.
– Нелли, в доме есть деньги и еда. Я отправляюсь в Падихам искать работу, а пока тебе будет на что продержаться.
– Не сегодня, – взмолилась она. – Побудь дома в такой день. Прошу, сходи со мной в церковь, ну хоть разочек!
Дело в том, что я не переступал церковный порог с самого дня свадьбы, хотя Нелли часто звала меня с собой; вот и теперь она взглянула на меня, и с ее губ уже сорвался вздох в ожидании отказа. Но я уступил. Раньше я всегда обходил церковь стороной, потому что не осмеливался войти внутрь, а теперь отчаялся и был готов на что угодно. Если меня и считали безбожником, то за дело: в глубине души я им и был, поскольку все время сворачивал на дурную дорожку. Я решил, что если поиски работы в Падихаме потерпят неудачу, то придется пойти по стопам отца и взять твердой рукой и силой оружия то, в чем мне отказали, когда я добивался этого честным путем. Я собирался уехать из Соули, где надо мной, казалось, висит проклятие; так почему бы не пойти в церковь, не зная, что за странные обряды там совершаются? Я шел туда как грешник, преступный в своем сердце. Нелли опиралась на мою руку, но даже она не могла заставить меня говорить. Я вошел; она нашла мне место, указала на молитвенник и посмотрела прямо в глаза своим взглядом, светлым от веры и радости. Но я видел только Ричарда Джексона. Слышал лишь его громкий гнусавый голос, которым он повторял за священником, оскверняя святые слова. Он был в пиджаке из лучшего сукна. Я – в своей фланелевой куртке. Он был преуспевающим и веселым. Я – голодным и отчаявшимся. Увидев выражение моего лица, Нелли побледнела и принялась молиться, и тем горячее, чем больше думала о том, как дьявол искушает меня даже в этот самый момент.
Вскоре она позабыла даже обо мне и обнажила душу перед Богом в долгой, молчаливой, полной слез молитве, прежде чем мы вышли из церкви. Почти все разошлись; я стоял рядом с Нелли, не желая ее торопить, но и не в силах присоединиться. Наконец она поднялась, божественно спокойная, взяла меня за руку, и мы пошли домой через лес, где все птицы казались смирными и ручными. Нелли сказала, что, по ее мнению, все живые существа знают, что настало Рождество, и радуются, и любят друг друга. А я считал, что их укротил мороз; во мне говорила ненависть, и я знал, что даже в мире, полном любви, я насквозь пропитан злобой и бессердечием, и не желал меняться. В тот день я распрощался с Нелли и нашей дочерью и отправился в Падихам. Я получил работу, уж не знаю как, ибо искушение обратиться к дикой и свободной греховной жизни становилось все сильнее; казалось, легионы нашептывают мне злые мысли, и только моя нежная заступница Нелли вытащила меня из бездонной пропасти. И все же, повторюсь, я получил работу и отправился домой, чтобы перевезти к себе жену и ребенка. Я ненавидел Соули, и все же меня жутко бесило, что приходится уезжать оттуда, не достигнув своих целей. Я оставался изгоем среди уважаемых людей, избегавших меня и мне подобных, а мой враг в их глазах процветал. Падихам, однако, находился не настолько далеко, чтобы опустить руки и отказаться от твердого намерения о мести. Он лежал на восточной стороне великого Пендл-Хилла может, милях в десяти. Ненависть преодолевает и более серьезные расстояния.
Я снял коттедж на Фелле, высоко на склоне холма. Перед нами простирался длинный мрачный склон вересковой пустоши, а за ним – серые каменные дома Падихама с нависшим над ними черным облаком. До чего непохоже это было на синий лес или торфяную дымку вокруг Соули. Дикие ветры спускались и свистели вокруг нашего дома много дней, когда в Долине было тихо. Но я был тогда счастлив. Я поднялся в глазах людей. У меня было много работы. Наша дочь подрастала. Но я не забыл местную присказку: «Держи камень в кармане семь лет, а потом переверни его и храни еще семь лет, но всегда имей наготове, чтобы бросить в сторону врага, когда придет время».