Страница 167 из 168
Как-то один парень с работы позвал меня послушать проповедь на склоне. Я никогда не любил ходить в церковь, но в мысли о том, чтобы помолиться Богу прямо под его большим куполом, было что-то новое и свободное, а открытое пространство манило меня со времен моего бесшабашного детства. Кроме того, поговаривали, что эти пустомели чудно себя ведут, и я подумал: забавно взглянуть, что они такого выделывают, – а уж этот успел прославиться в наших краях. И вот прекрасным летним вечером мы отправились туда, окончив работу. Когда мы пришли, там была такая толпа, какой я еще не видал: мужчины, женщины и дети, – люди всех возрастов собрались вместе, рассевшись на склоне. Измученные заботами, больные, скорбящие, преступившие закон – все это читалось на их лицах, суровых, исчерченных невзгодами. Посреди, в телеге, стоял наш болтун. Когда я впервые увидел его, то сказал приятелю: «Господи! Такой маленький человечек – и поднял весь этот гвалт! Я мог бы сбить его с ног одним пальцем!» – а потом сел и осмотрелся. Все глаза были устремлены на проповедника, и я тоже обратил на него взгляд. Он начал говорить – не вычурным языком, а такими словами, которые мы слышали каждый день нашей жизни, о том, что мы делали каждый день нашей жизни. Он не называл наши недостатки гордыней, или суетностью, или сластолюбием – все это были бы для нас пустые слова, – а прямо указал, что мы творим, затем дал этому имя и заявил, что наши деяния прокляты и мы погибли, если сейчас же не остановимся.
К этому времени по лицу его текли слезы и пот – он бился за наши души. Мы удивлялись, как он прознал о самом сокровенном, ибо каждый из нас видел свой грех, изложенный в простых словах. Затем проповедник воззвал к нам, чтобы мы раскаялись, и говорил сначала с нами, а затем с Богом, в такой манере, которая шокировала бы многих, но не меня. Мне понравилась его резкость и голая правда на холме: никогда прежде я не чувствовал себя так близко к Богу, как в тот час, когда летняя тьма наползала на слушателей, и одна за другой над нами всходили звезды – словно глаза ангелов присматривали за нами. Когда он довел нас до слез и сожалений, громкие упреки смолкли и наступила тишина, нарушаемая лишь рыданиями и судорожными всхлипами, в которых я сквозь мрак различал тоску и мольбу сильных мужчин и более пронзительные стенания женщин. Внезапно он вновь заговорил – к тому времени мы не могли его видеть, но голос его теперь был ангельски нежен, и он рассказал нам о Христе и умолял нас обратиться к нему. Я никогда не слышал такой страстной мольбы. Он говорил так, словно видел, как Сатана кружит вокруг нас в густой тьме ночи и нашим единственным спасением было немедленно примкнуть к лону церкви. Я верю, что он и впрямь видел Сатану: всем известно, что он бродит по заброшенным старым холмам, ожидая своего часа, и теперь, как никогда, здесь собралось множество душ. Внезапно наступила тишина, и по крикам тех, кто стоял ближе всего к проповеднику, мы поняли, что он потерял сознание. Все столпились вокруг него, словно он был нашим спасением и нашим проводником и вот он сражен жарой и усталостью, потому что мы – пятая группа, с которой он говорил в тот день. Я оставил толпу, которая повела оратора вниз, а сам одиноко двинулся по тропе.
Вот она, искренность, в которой я нуждался! Для этого слабого и изнуренного до потери чувств человека религия была жизнью и страстью. Оглядываясь назад, я удивляюсь, как мог быть таким невосприимчивым к тому, что моя Нелли доносила до меня с такой кротостью и смирением, ибо только в тот момент я понял, что такое вера; прежде она оставалась для меня чем-то неведомым.
С того момента жизнь моя изменилась. Я стал ревностным и фанатичным. К оставшимся за пределами моего круга я не испытывал сочувствия. Обрети я власть, начал бы преследовать всех, кто не разделял моих взглядов. Я сделался настоящим аскетом. И – вот ведь необъяснимая загадка! – я был охвачен иллюзией, что с каждым актом самоотречения приближаюсь к своей нечестивой цели, и, если поститься и молиться достаточно долго, Бог отдаст отмщение в мои руки. Я преклонил колени у ложа Нелли и поклялся отречься от всех земных благ, если за это Господь исполнит мою молитву. Я отдал все на его усмотрение. Я был уверен, что он пошлет мне знак и слово свое, а Нелли слушала мои страстные слова и лежала без сна всю ночь, в печали и с тяжестью на душе. Я вставал, делал ей чай и поправлял подушки, со странной слепой верой в то, что истинная причина ее горестных бессонных ночей – мои злые речи и богохульные молитвы. Моя Нелли все еще страдала от того удара. Я так и не понял, что именно и как повредил камень в ее организме, но в результате его краткого воздействия ее члены немели и теряли чувствительность, и она постепенно слегла в постель, откуда при жизни так и не поднялась. Там она и лежала, откинувшись на подушки: кроткое ясное лицо озарено приветливой улыбкой, бледные руки постоянно заняты какой-то работой, а наша малышка Грейс была ее «ногами». Как бы свирепо я ни вел себя с прочими, к Нелли мог обращаться только самым нежным тоном. Мне казалось, она никогда не боролась за вечную жизнь, как я сам, и, пребывая вне дома, я многократно намеревался растормошить ее тем же вечером, даже прибегнув к суровым упрекам, чтобы она осознала, какая опасность ей грозит, и прислушалась к потребностям своей души. Но вот я входил, слышал ее голос, тихо напевавший слова упования – какой-нибудь псалом, который, быть может, утешал мучеников, – видел ее ангельское лицо, полное терпения и счастливой веры, и откладывал свои побуждающие речи на другой раз.
Как-то ночью – довольно давно, я был тогда еще молод и силен, хотя и разменял пятый десяток – я одиноко сидел в гостиной. Нелли, как я уже сказал, не поднималась с постели, а Грейс лежала в своей кроватке рядом с ней. Я полагал, что обе спят, хотя и не мог представить, как тут можно уснуть: настолько свирепая разразилась буря. Ветер налетал с вершины холма мощными ударами, подобными биению небесного сердца; и во время затишья, прислушиваясь к вновь нарастающему реву, я чувствовал, как подо мной содрогается земля. Дождь стучался в окна и двери и рыдал, требуя, чтобы его впустили. Я думал, что князь тьмы бродит поблизости, и слышал в завывании ветра (или мне только чудилось) крики грешных душ, отданных его власти.