Страница 165 из 168
Что ж! Невыносимо снова вспоминать о том времени. Пять недель я жил в мучительном ожидании, и единственное, что меня утешало, – это жестокие планы мести. Если я и раньше ненавидел Дика Джексона, то как мог относиться к нему теперь? Казалось, земля не вынесет нас двоих и кто-то один должен отправиться в геенну. Я мог бы убить его, и сделал бы это без колебаний, но смерть виделась мне недостаточно сильной и изощренной местью. Наконец (томительное ожидание! О, дрожь в моем сердце!) Нелли выздоровела, насколько это возможно. Яркий румянец навсегда сошел с ее щек; губы дрожали от сдерживаемой боли, глаза потускнели от слез, вызванных страданиями, и я любил ее в тысячу раз сильнее, чем когда она была бойкой и цветущей! А слаще всего было осознавать, что она ко мне неравнодушна. Знаю, что бабушкины друзья предостерегали ее от меня: говорили, что я из дурного рода, – но она перешла ту черту, когда возражения окружающих могли что-то изменить. Она любила меня такого, какой есть, со всем дурным и хорошим, что во мне намешано, абсолютно ее недостойного. Теперь мы говорили друг с другом как те, чьи жизни связаны. Я сказал, что женюсь на ней, как только она поправится. Друзья качали головами, но они видели, что Нелли не годится для фермы или фабричного труда, и, возможно, подобно многим другим, полагали, что плохой муж лучше, чем вообще никакого. Так что мы поженились, и я выучился славить Господа за свое счастье, данное мне далеко не по заслугам. Я содержал ее как леди. Я был искусным работником, хорошо зарабатывал и старался удовлетворить каждое ее желание. Бедняжка Нелли – ее просьбы были немногочисленны и так просты! А даже будь они затейливыми, новое ощущение праведности, появившееся в доме, стало бы мне наградой за их исполнение. Она вела меня, как ребенка, одним лишь очарованием нежного голоса и неизменно добрыми словами. Когда меня переполняли гнев и страсть, она заступалась за всех, против кого были обращены эти чувства; только имя Дика Джексона ни разу за все время не коснулось наших уст. Вечером Нелли устраивалась в своем плетеном кресле и читала мне Священное Писание. Как сейчас вижу ее, бледную, слабенькую; милое молодое лицо озарено сиянием безгрешных искренних глаз; она говорит мне о жизни и смерти Спасителя, пока эти глаза не наполняются слезами. Я жаждал оказаться там, чтобы отомстить нечестивым евреям. Из всех апостолов мне больше всего нравился Петр. Я сам взялся за Библию и прочел о могущественном акте Божьего возмездия в Ветхом Завете – с восторженной верой в то, что рано или поздно он возьмет мое дело в свои руки и отомстит за меня моему врагу.
Примерно через год Нелли родила ребенка – маленькую девочку с глазами совсем как у нее, серьезно и открыто глядевшими в твои собственные. Нелли поправлялась медленно. Дело было как раз на пороге зимы, хлопок не уродился, и хозяину фабрики пришлось уволить много рабочих. Я рассчитывал, что меня оставят, поскольку уже был на хорошем счету и честно выполнял свою работу, но снова вмешался Дик Джексон. Он убедил отца уволить меня одним из первых среди моих товарищей по работе, и вот он я, к началу зимы, с женой и младенцем на руках и скудным запасом денег – только чтобы удержать душу в теле, пока снова не найду работу. Все мои сбережения закончились к Сочельнику, и мы сидели дома, голодные накануне праздника. Нелли выглядела худой и измученной; ребенок плакал, требуя молока больше, чем могла дать его бедная оголодавшая мать. Моя правая рука не утратила сноровки, и я решил вернуться к браконьерству. Я знал, где собирается банда и какой прием меня там ждет (гораздо теплее и сердечнее, чем тот, что оказывали мне добрые люди, когда я пытался вступить в их ряды). По дороге к месту встречи я увидел старика – былого отцовского товарища.
– Что, парень, решил взяться за прежнее? – воскликнул он. – Уж наш-то бизнес повыгоднее, чем паршивый хлопок.
– Да уж, – ответил я. – Из-за хлопка нам приходится голодать. В одиночку можно и потерпеть, но ради спасения жены и ребенка я готов пойти на любой грех.
– Это ты брось! В браконьерстве нет греха, оно противно людским законам, но не Божьим.
Я так ослаб, что не мог спорить или стоять на своем: не ел уже два дня, – и тем не менее пробормотал:
– Во всяком случае, я надеялся, что покончил с этим раз и навсегда. Именно так мой отец встал на кривую дорожку. Я прилагал все усилия, боролся как мог. Но я сдаюсь. Добро или зло – теперь все едино. Некоторые рождены для несчастья, и я среди них.
Пока я говорил, на меня вдруг с неудержимой тоской нахлынуло представление о будущем, которое разлучит Нелли, воплощение чистоты и безгрешности, с моей мятежной, падшей натурой. В эту минуту радостно зазвонили колокола Болтон-ин-Болланда, и звук их разнесся через лес в торжественном полуночном воздухе. Словно глашатаи рассвета, возвещающие великий праздник, они казались такими чистыми и ликующими! Наступило Рождество, а я чувствовал себя чуждым радости и спасению. Старый Иона промолвил:
– Вот и рождественский звон. Послушай-ка, Джонни, мой мальчик, я не горю желанием тащить такого унылого парня в самое пекло, с этими твоими правдами и кривдами. Мы не морочим себе голову всякими юридическими тонкостями, зато метко стреляем по зверью. И я не хочу брать тебя в шайку: ты нам все веселье испортишь, а как дойдет до дела – замешкаешься. Дай угадаю: причина твоего неохотного возвращения – в жене и ребенке, черт бы их побрал. Так вот: я был другом твоего отца до того, как он сбежал сломя голову, – и у меня найдется для тебя пять шиллингов и баранья шея. Голодного я к нам не приму. Но если ты придешь с полным желудком и скажешь: «Мне нравится ваша жизнь, ребята, и я готов стать одним из вас первой же лунной ночью», – что ж, мы будем тебе рады. Но довольно слов! Ступай со мной за бараниной и деньгами.