Страница 146 из 168
Уильям Диксон относился к разряду именно таких фермеров – проницательный, умный хозяйственник, человек своего времени и поколения, чьи способности проявились главным образом в разведении и выращивании овец и скота, нежели в обработке земли. Благодаря этому более зажиточные фермеры из дальних мест, Кендала или Борроудейла, на год-другой отправляли сыновей к нему в работники, чтобы те переняли его методы, прежде чем обзавестись собственной землей. Когда Сьюзен, его дочери, исполнилось лет семнадцать, в «Тисовом уголке» служил некто Майкл Херст. Он работал с хозяином, жил в семье, и везде (кроме разве что поля) с ним обращались как с ровней. Его отец был состоятельным фермером из Уитберна, что за Грасмиром; через Майкла семьи перезнакомились, и Диксоны ездили на стрижку овец в «Высокий ручей», а Херсты спускались по Ред-Бэнку и Лохриг-Тарну, минуя Оксен-Фелл, чтобы провести Рождество в «Тисовом уголке». Отцы вместе прогуливались по полям, осматривая скот и овец, и с видом знатоков разглядывали принадлежащих друг другу лошадей. Матери оценивали маслобойню и домашнее хозяйство: каждая открыто восхищалась укладом другой, но втайне ставила собственный выше. И отцы, и матери время от времени поглядывали на Майкла и Сьюзен, чьи помыслы были далеки от фермы и маслобойни и чья невысказанная привязанность казалась настолько естественной, что родители невольно радовались, хотя с присущей им сдержанностью не обсуждали этот вопрос ни с кем, даже с собственными супругами.
Сьюзен отличалась силой духа, независимостью и крепким здоровьем, была умелой помощницей матери и отважным товарищем отцу; в нее (как говаривал сам мистер Диксон) Господь вложил больше мужественности, чем в ее хрупкого братишку. Мальчик был любимцем матери, хотя к Сьюзен она тоже питала большую нежность. Майкл и Сьюзен не проявляли друг к другу особых чувств – вряд ли даже обменялись хотя бы простыми словами любви.
Однажды зимой у Маргарет Диксон развилось воспаление, вызванное запущенной простудой. Всегда сильная и трудолюбивая, она была слишком занята, чтобы обратить внимание на первые симптомы болезни. Все пройдет, сказала она женщине, помогавшей на кухне, а если вдруг ей не станет легче, когда они покончат с ветчиной и беконом, она выпьет травяного чая и немного полежит. Но Смерть не могла ждать, пока дожарятся ветчина и бекон: она стремительно надвигалась, выпуская стрелы жестокой агонии. Сьюзен никогда не видела болезни – и не осознавала, как сильно любит мать, – до той поры, когда почувствовала ужасную инстинктивную уверенность, что теряет ее. Разум полнился воспоминаниями о том, сколько раз она пренебрегала просьбами матери; в сердце звучали отголоски беспечных и резких ответов, брошенных в гневе. Чего бы она сейчас ни отдала, чтобы получить возможность помогать и слушаться, проявить терпение и любовь к милой матушке, которая задыхалась в муках! Несмотря ни на что Сьюзен была хорошей девушкой и ласковой дочерью.
Острая боль утихла, сменившись блаженным облегчением, но мать все равно продолжала угасать. Даже в этом состоянии томительного покоя она медленно умирала. Маргарет жестом подозвала Сьюзен к постели, поскольку могла говорить только шепотом, и, пока мужа не было в комнате, обратилась к жаждущему, горящему взгляду дочери не столько прерывистым слабым голосом, сколько одним движением губ.
– Сьюзен, девочка, не терзайся. На все воля Божья, и у тебя будет много дел. Отцу помогай как сможешь: когда соберется в Алверстон, постарайся перехватить его до Старой каменоломни. Нетрезвому там пройти нелегко. Что же до малыша Уилла… – Тут лицо бедной женщины исказилось, а пальцы нервно задвигались поверх одеяла. – Ему больше всех будет меня не хватать. Отец все досадует на него: мол и не сметлив, и не силен, – но уж какой есть, мой бедный крошка. Твой отец считает его капризным, потому что он не всегда способен переварить овсяную лепешку и кашу. В старом черном чайнике на верхней полке в шкафу три с лишним фунта. Доченька, ты уж припасай для Уилла кусочек хлеба, коли он не позавтракает. Я-то… может, и потакала ему, но теперь некому будет его баловать.
Она тихо, бессильно заплакала и прикрыла лицо, чтобы Сьюзен не видела. Это милое лицо! Эти драгоценные мгновения, когда глаза еще смотрят с любовью и пониманием! Сьюзен склонилась к матери.
– Мама, я позабочусь об Уилле. Слышишь? Он не будет нуждаться ни в чем из того, что я смогу ему дать или раздобыть для него, и уж точно не в добрых словах, какие ты всегда находила для нас обоих. Господь да благословит тебя, матушка!
– Обещай мне это, Сьюзен, ладно? Я умру спокойно, если ты о нем позаботишься. Он совсем не такой, как другие. Порой раздражает отца, хотя, я думаю, отец сделается с ним поласковее, когда меня не станет… И, Сьюзен, вот еще что. Я об этом помалкивала, чтобы малыша не сочли ябедой, и только утешала его. Он иногда досаждает Майклу, и тот его уже поколачивал. Я не хотела поднимать шум – но он такой слабенький! Одно твое слово, Сьюзен, – и Майкл его не обидит.
Бледное лицо Сьюзен мгновенно залилось румянцем: впервые кто-то открыто признал ее влияние на Майкла, – и сквозь торжественную печаль этой минуты пробился луч радости. Мать изнурила себя долгим разговором и впала в тяжкое бессилие. Ее речь утратила связность, но, когда муж и дети собрались у ее постели, взяла ручку малыша Уилла, вложила в руку Сьюзен и посмотрела на дочь умоляющим взглядом. Сьюзен обняла мальчика, прижалась головой к его маленькой кудрявой макушке и поклялась про себя, что заменит ему мать.