Страница 145 из 168
Глава 1
Полжизни назад в одной из долин Уэстморленда жила одинокая женщина по имени Сьюзен Диксон, хозяйка небольшого фермерского дома и примерно тридцати-сорока акров земли. Вдобавок к тому она владела наследственным правом на овечье пастбище вплоть до диких холмов, нависавших над озером Бли-Тарн, и в местном понимании считалась довольно зажиточной. Ее дом не сразу углядишь с оксен-феллской дороги, что между Скелвитом и Конистоном. Добраться до него можно по тракту, проложенному в болотистой почве повозками, которые время от времени приезжают сюда за торфом из Оксен-Фелла. У обочины с журчанием, бежит ручеек – славный попутчик, скрашивавший одиночество на всегда пустынной дороге. И вот она, ферма, в нескольких милях от Конистона: серый каменный дом и хозяйственные постройки по углам зеленой, поросшей бурьяном поляны, над которой ярким летним днем простирает свою мрачную тень могучий печальный тис – словно ангел смерти в самом средоточии тепла и света. Позади дома двор спускается к темному пруду, который наполняется свежей водой из каменной цистерны, куда непрерывной и мелодичной струйкой стекает тот самый ручей. Из цистерны пьет скот. Домочадцы приходят к ручью наполнить кувшины питьевой водой – процесс неторопливый, но не лишенный прелести. Водонос берет с собой узкий лист папоротника и, вставив его в расщелину серой скалы, направляет сверкающий поток через прохладный зеленый желоб.
Нынче дом совсем не такой, каким был при жизни Сьюзен Диксон. Тогда каждый ромбик стекла в оконной раме сверкал чистотой. С пола можно было есть, а в оловянных тарелках и полировке большого дубового шкафа (иначе сказать – буфета) в парадной кухне – увидеть свое отражение. Мало кому из посторонних удавалось зайти дальше этой комнаты. Время от времени случайные путники, привлеченные живописной уединенностью местечка и необыкновенной чистотой дома, заходили на ферму и предлагали достаточно (по их мнению) денег, чтобы хозяйка пустила их в качестве постояльцев. Никаких хлопот, уверяли приезжие: они будут целыми днями бродить по округе или рисовать пейзажи, их вполне устроит та пища, которую она готовит для себя, либо они могут раздобыть все необходимое в гостинице «Уотерхед» в Конистоне. Но ни щедрыми суммами, ни любезными речами не удавалось смягчить каменное выражение лица или изменить бесцветный тон равнодушного отказа. Никакие уговоры не могли заставить хозяйку показать другие комнаты дома, кроме первой, и даже уставшие странники не получали приглашения сесть и отдохнуть, а если кто посмелее да понахальнее делал это без спросу, Сьюзен стояла над ним в ледяном молчании, будто оглохла, или отвечала краткими односложными фразами, пока незваный гость не уходил. Те, кто вел с ней дела по продаже скота или продуктов с фермы, говаривали, что эта женщина своего не упустит и с ней особо не поторгуешься. Она трудилась без устали, не жалея себя ни в поле, ни на рынке, пытаясь извлечь побольше выгоды из своего урожая. В поле она подгоняла сенокосцев быстрыми уверенными взмахами граблей, двигаясь плавно и бесшумно. На рынок приходила одной из первых, осматривала и оценивала овес на прилавках, а затем с мрачным удовлетворением возвращалась к своему более чистому зерну.
Те, кто служил ей верно и долго, были скорее ее соратниками, чем слугами. И Сьюзен обращалась с ними по справедливости. Даже если она бывала странной и молчаливой, они понимали ее и не сомневались, что на нее можно положиться. Некоторые знали Сьюзен с детства, и в глубине их сердец жила невысказанная, почти неосознанная жалость к ней, ибо они помнили ее историю, хотя никогда о ней не говорили.
А ведь когда-то эта высокая худая женщина с угловатой фигурой и жесткими чертами лица – не улыбнется, лишнего слова не обронит – была красивой девушкой, жизнерадостной и румяной, и домашний очаг в «Тисовом уголке» сиял столь же ярко, как и она, согретая любовью родных, юной надеждой и весельем. Полвека назад Уильям Диксон и его жена Маргарет были живы, а Сьюзен, их дочери, почти исполнилось восемнадцать – на десять лет больше, чем младшему ребенку, мальчику, названному в честь отца. Диксоны считались зажиточными хозяйственниками – вполне типичные для Уэстморленда и Камберленда представители своего сословия: справедливые, независимые, честные; многословием не отличались; бывали добросердечны, но не напоказ; разумные, проницательные, из тех, кто не любит перемен, новые методы и новых людей. Каждое домохозяйство обеспечивало себя самостоятельно, не проявляя особого интереса к соседям, с которыми встречались разве что во время стрижки овец да на Рождество. Они находили некое степенное удовольствие в накоплении денег, отчего к старости иногда превращались в настоящих скряг (так на севере называют скупых людей). Пустых и легких романов не читали, зато серьезные, солидные книги (вроде «Потерянного рая» и «Возвращенного», «Смерти Авеля», «Духовного Дон-Кихота» и «Путешествия Пилигрима»), купленные у коробейников, можно было найти почти в каждом доме. Мужчины время от времени «срывались»: уходили в загул на несколько дней, – и встревоженным женам, которые не решались бросить мужей на произвол судьбы на диких крутых дорогах, приходилось их разыскивать. Они преодолевали милю за милей с фонарем в руках посреди ночи, чтобы встретить и сопроводить домой изрядно набравшихся супругов. Те же на следующее утро страдали от жуткой головной боли, а еще через день вновь становились серьезными, трезвыми и добродетельными, будто в мире не существовало ни солода, ни спирта. Жены в свою очередь нечасто пеняли им на проступки и, стоило утихнуть тревоге, воспринимали подобные выходки как нечто само собой разумеющееся. Таковы были – и остаются – признаки класса, ныне исчезающего с лица земли, как это уже случилось с их предшественниками, йоменами.