Страница 13 из 168
– Ну, да, после того как отучился в Оксфорде, – заметил Эдвард, немного смутившись: его отца уважали все независимо от титула и статуса.
– Да, и тебе тоже придется сначала туда поступить, – заметила Мэгги.
– Сделай одолжение: не вмешивайся в наш разговор. Я намерен решить этот вопрос раз и навсегда, а этого не произойдет, если ты будешь продолжать встревать. Мама, неужели ты не понимаешь, насколько выгоднее работа в конторе мистера Биша? Гарри уже говорил обо мне с отцом.
Миссис Браун, вздохнув, печально спросила:
– А что скажет на это мистер Бакстон?
– Что скажет! Почему ты никак не поймешь, что именно он подал мне эту идею? Ведь он хотел бы сделать меня своим управляющим? Вот это было бы здорово, разве нет? Гарри Биш говорит, что я мог бы получать на этой должности тысячу фунтов в год.
Его громкая, решительная и быстрая речь подавила в миссис Браун всякое желание спорить, и она смирилась с его решением, хотя и с гораздо большим сожалением, чем когда-либо прежде, ибо это был уже не первый случай, когда красноречие сына заканчивало спор.
Эдвард поступил клерком-стажером в контору мистера Биша и, таким образом, добился своего. Никто не мог противостоять его желаниям, кроме матери и мистера Бакстона, но если для первой желания сына давно уже стали законом, то второй, хотя и был удивлен и немало разочарован таким поворотом событий, которого никак не ожидал и не предполагал, все же согласился с решением Эдварда и даже дал ему денег на обучение.
Мэгги наблюдала за всеми этими переменами со смешанными чувствами. С самого детства она привыкла думать, что Эдвард займет место отца, а когда представляла его взрослым, воображение рисовало ей такого же вдумчивого, серьезного и мягкого мужчину, каким помнила отца. Ведь ее недостаточно развитое детское мышление не позволяло понять, как такому эгоистичному, самовлюбленному и нетерпимому мальчику удастся стать мягким, смиренным и благочестивым лишь посредством принятия сана, подразумевающего наличие всех этих качеств, но теперь, когда ей исполнилось шестнадцать лет, пришло понимание, и причиной тому были не только долгие размышления, но и какое-то внутреннее чувство правильности, подсказывавшее, что ее брат никогда не станет истинным служителем Христа. А потому, узнав о решении Эдварда стать адвокатом, она испытала скорее радость и благодарность, нежели печаль, хотя это чувство тоже имело место в ее душе.
Фрэнк Бакстон тем временем тоже мало-помалу превращался из мальчика во взрослого молодого человека. Мать и отец возлагали на него большие надежды, но поскольку их характеры значительно различались, и будущее своего сына они видели по-разному. Казалось вполне вероятным, что мистер Бакстон, напрочь лишенный амбиций и чуждый мирской суеты, вдруг станет чрезвычайно честолюбивым во всем, что касалось его сына. Он надеялся, что Фрэнк обретет славу и почет, станет человеком известным, в то время как мать просто молилась о его благополучии. Она постепенно слабела, подобно свету, угасающему летним вечером, чтобы смешаться с сумерками. Кажется, никто вокруг не замечал этого непрерывного процесса, но миссис Бакстон прекрасно осознавала, что конец близок. Когда Фрэнк уезжал в очередной раз в колледж, она уже знала, что больше никогда его не увидит. Он хоть и старался сохранить веселость, та была отчасти напускной. Миссис Бакстон, с трудом переставляя ноги, добралась до комнаты в передней части дома, чтобы посмотреть вслед сыну, шагавшему по длинной извилистой улочке, которая вела к постоялому двору, откуда отправлялся его экипаж. А потом Фрэнк вдруг обернулся, чтобы еще раз взглянуть на отчий дом, и увидел бледную фигуру матери, смотревшей ему вслед. Он не разглядел тоски в ее глазах, но все же заставил ее несчастное сердце подпрыгнуть от радости, когда развернулся и бросился обратно, чтобы еще раз ее поцеловать и получить последнее благословение.
В следующий раз Фрэнк приехал домой, когда пришло известие о ее кончине.
Отец просто обезумел от горя: не мог говорить о своем почившем ангеле без рыданий, а иногда и вовсе принимался корить себя на чем белый свет стоит, тем самым нарушая спокойствие, умиротворение и святость, ассоциировавшиеся у Фрэнка с образом покойной матери. Он почти перестал говорить с отцом о постигшей их утрате, и для обоих это стало в некотором роде облегчением. И все же Фрэнку очень хотелось поговорить с кем-нибудь о матери – с кем-то, кто относился к ней с таким же спокойным благоговением и испытывал чувство исполненной доверия привязанности. Фрэнк сразу же подумал о Мэгги, с которой в последнее время почти не виделся, поскольку, когда бывал в Комбхерсте, чувствовал, что миссис Бакстон не нуждается в ее присутствии. Он тоже предпочитал не навязываться. Возможно, его мать об этом и жалела, но никогда ничего не говорила. Как многие умирающие, она, проявляя дальновидность, опасалась, что между Мэгги и ее сыном, которые так часто встречались возле ее постели, могли возникнуть чувства, способные помешать осуществлению планов и надежд ее супруга, и потому считала своим долгом не допустить этого. И все же она не могла не выразить свою благодарность Мэгги за то, что та подарила ей столько безмятежного счастья, а несколько невзначай оброненных ею фраз заставили Фрэнка уверовать, что бывшая бурая мышка станет той, кто сможет многое рассказать о последних днях жизни его матери и с кем он поговорит, не пробуждая в душе той отчаянной скорби, которая так мало перекликалась с его воспоминаниями о ней.
И вот как-то по осени Фрэнк вскочил на коня и пустил его галопом к дому миссис Браун. Воздух на вершине холма был таким неподвижным, что, казалось, вокруг не шевелилось ни одно деревце, ни одна травинка. Время от времени с дерева слетал и медленно падал на землю одинокий пожелтевший листок, но не потому, что его сорвала с ветки какая-то внешняя сила: просто завершил полный цикл своей жизни, и она в нем угасла. Фрэнк устремил взгляд на лес, простиравшийся в отдалении во всем своем оранжевом и багряном великолепии, которое свидетельствовало, однако, об увядании и смерти. Но даже если бы в его душе не поселилась печаль, в это время года во всем, что его окружало, ощущалась некая величественная торжественность, поражавшая воображение и побуждавшая предаться безмятежным размышлениям и созерцанию.