Страница 9 из 137
— Добрый день, — сказала я после паузы. — Если вы намерены снова обвинить меня в краже оружия, предупреждаю: за последние два дня я не стала терпеливее.
— Где я?
Голос оставался слабым, но в нём уже слышалась привычка получать ответы.
— В доме Норы Мур, возле деревни Уиткомб. До Харроуфилда шесть миль, до северного тракта около трёх.
— Кто знает, что я здесь?
Ни благодарности, ни удивления. Маменька сказала бы, что воспитание человека лучше всего проявляется до завтрака. Незнакомец пропустил уже несколько завтраков, но это не оправдывало его полностью. Я поставила корзину на стол и сняла плащ.
— Я, собака и коза. Коза ненадёжна, но далеко не уйдёт.
Его брови сошлись.
— Я спрашиваю серьёзно.
— Тогда научитесь задавать вопрос вежливо. Вы лежите в моём доме, на моём тюфяке и в повязках, которые я меняла трое суток. Начните хотя бы с имени.
Он посмотрел на окна, дверь, занавеску возле тюфяка. Оценивал расстояния и возможные выходы. Я уже видела такой взгляд в первую ночь.
— Сначала ответьте: сюда кто-нибудь приезжал?
— Двое мужчин искали чёрную лошадь. Один был в сером плаще с серебряной застёжкой. Они расспрашивали в деревне, но к дому не свернули.
Лицо незнакомца осталось неподвижным. Только рука, лежавшая поверх одеяла, медленно сжалась.
— Когда?
— Вчера утром.
— Что вы им сказали?
— Ничего. Я их не видела.
Он перевёл взгляд на меня.
— Почему скрыли меня?
— Потому что вы попросили. Потому что они искали лошадь, но не раненого всадника. И потому что один упрямый человек в бреду сообщил мне о перерезанной подпруге.
Несколько мгновений он молчал. В голубых глазах появилось раздражение, направленное скорее на себя, чем на меня.
— Что ещё я говорил?
— Достаточно, чтобы я поняла: охота прошла неудачно. Недостаточно, чтобы узнать причину.
— Забудьте.
— Прекрасный совет. Жаль, человеческая память не подчиняется приказам незнакомцев.
Он попробовал сесть. На этот раз двигался осторожнее, опираясь на здоровую руку. Я не стала помогать. Иногда человеку требовалось лично убедиться, насколько мало общего имеют его намерения и возможности.
На середине движения лицо больного побледнело. Он всё же сел, но спиной к стене не прислонился: повязки мешали. Одеяло соскользнуло до пояса, открыв грудь и старые шрамы.
— Ложитесь, — велела я. — Ваши раны затягиваются удивительно быстро, но потерянная кровь от этого не возвращается.
— Сколько я был без сознания?
— Три дня.
Он резко посмотрел на меня.
— Сегодня какой день?
Я назвала дату.
Незнакомец тихо выругался. Не по-деревенски и не особенно изобретательно, зато на трёх языках подряд.
— Впечатляет, — заметила я. — Вы ругаетесь как образованный человек.
— Воды.
— «Дайте мне воды, пожалуйста».
Он медленно повернул голову. Даже измученный, бледный и наполовину раздетый, мужчина умудрялся смотреть свысока. Для этого требовался редкий талант или очень высокое происхождение.
— Вы всегда мучаете больных хорошими манерами?
— Только тех, кто достаточно окреп, чтобы спорить.
На его губах мелькнуло нечто похожее на улыбку.
— Дайте мне воды, пожалуйста.
Я налила кружку, но не протянула сразу.
— Имя.
Он вздохнул и на мгновение закрыл глаза.
— Рейнар.
— Только Рейнар?
— Рейн.
Ложь прозвучала гладко. Так гладко, что я почти восхитилась.
— Очень приятно, господин Рейн. Я Элиза Мур.
— Вы живёте одна?
— Это не относится к вашему имени.
— Относится к безопасности.
— Моей или вашей?
Он не ответил. Я поднесла кружку. Рейнар потянулся здоровой рукой, но пальцы дрожали. После первой попытки вода выплеснулась на одеяло.
— Я сам.
— Вижу.
— Тогда отпустите.
— Чтобы вы залили тюфяк? Мне и без вас хватит стирки.
Я села рядом и придержала кружку. Ему это не понравилось, но жажда победила гордость. Рейнар пил медленно, маленькими глотками. Вблизи я заметила золотистые крапинки вокруг зрачков и тёмные тени под глазами. Ресницы у него оказались неприлично длинными. Мужчинам вообще доставались вещи, которыми они не умели пользоваться: удобная одежда, свобода путешествовать в одиночку и густые ресницы.
Он допил и задержал взгляд на моём лице.
— Вы меня раздели.
— Иначе лечить спину пришлось бы через камзол.
— Вам часто приходится раздевать незнакомых мужчин?
В голосе появилась слабая насмешка. Вот теперь передо мной был не испуганный раненый, а человек, привыкший проверять действие собственной привлекательности даже на пороге смерти.
— Постоянно, — невозмутимо ответила я. — Лес ими полон. Иногда за один вечер набирается очередь.
Он посмотрел внимательнее, пытаясь решить, шучу я или нет.
— А вы смелая.
— Нет. Просто усталая. Усталость часто принимают за храбрость, потому что человеку уже лень бояться как следует.
Я забрала кружку и поднялась.
— Сейчас принесу бульон. Потом снова осмотрю раны. Если попытаетесь встать, упадёте. Если откроете дверь, Рыжка укусит. Если полезете в буфет за кошелём, я ударю ложкой.
— Значит, вы всё-таки обыскали меня.
— Я спасала вашу одежду от печи. Кошель, кольцо и застёжка лежат в верхнем ящике. Оружия не было.
При упоминании застёжки его взгляд стал жёстче.
— Вы рассмотрели герб?
— Ворона под короной? Рассмотрела. Не узнала.
Напряжение в его плечах немного ослабло.
— Обычная охотничья застёжка.
— Разумеется. Каждый деревенский охотник носит серебро, золотые монеты и рубашки тоньше моего праздничного платка.
— Мне везёт на богатую добычу.
— А медведю, судя по вашей спине, повезло на самоуверенного охотника.
На этот раз улыбка появилась отчётливее. Она сильно меняла его лицо, убирая суровую складку между бровями. На мгновение Рейнар стал моложе и опаснее — не потому, что сердился, а потому, что прекрасно знал силу этой улыбки.
— Вы всем больным читаете нотации, Элиза Мур?
— Только тем, кто врёт о фамилии.
Улыбка исчезла.