Сердце проклятого принца

Дети потребовали существенных подробностей немедленно. Ричард поднялся из-за стола, взял каждого за руку и повёл их в галерею, обещая рассказать всё по дороге к конюшням. Возле двери он обернулся и сообщил, что государственные бумаги подождут до полудня. Рейнар попытался возразить, но король уже ушёл, сопровождаемый двумя восторженными голосами.

Мы остались одни.

На столе лежали раскрытые письма, недоеденный завтрак, деревянный конь без колеса и конфета, из-за которой едва не началась война нового поколения Вулфскаров. Из коридора доносился рассказ Ричарда о непослушном жеребце. Судя по возмущённому голосу Рейнара в детстве, виноватым в падении оказался именно конь.

— Ты действительно укусил посла? — спросила я.

Рейнар поднялся, обошёл стол и остановился возле моего кресла.

— Он посягнул на мою сливу.

— Значит, Эдмунд поступил в соответствии с семейной традицией.

— Я объясню ему разницу между традицией и ошибкой молодости.

— А Норе — почему нельзя уничтожать съедобные доказательства?

— Этим займёшься ты. Она твоя копия.

Рейнар наклонился, подхватил меня за талию и без всякого усилия пересадил к себе на колени. Пять лет брака не сделали его менее своевольным. Он по-прежнему принимал окончательные решения быстро, терпеть не мог долгих сомнений. Однако теперь за властностью не прятались страх и холод. Рейнар научился говорить правду прежде, чем ложь успевала превратиться в защиту, а я научилась отличать его заботу от желания распоряжаться моей жизнью.

— Нас могут увидеть, — сказала я без особой убеждённости.

— Король увёл свидетелей. Гидеон не войдёт без стука.

— А дети?

— До конюшен далеко.

Он поцеловал меня, не спрашивая разрешения и не сомневаясь в ответе. Я обняла его за шею. Поцелуй был тёплым, знакомым и всё ещё способным заставить забыть о письмах, завтраке и целом королевстве за стенами Эшворта. Под моей ладонью билось сильное живое сердце — не проклятое, не замерзающее, не отсчитывающее последние годы.

Просто сердце мужчины, которого я любила.

Снаружи раздался детский визг, затем радостный рёв, совершенно не похожий на голос пони. Мы одновременно отстранились и посмотрели в окно.

По мокрой лужайке перед домом мчался чёрный волк. На его спине, вцепившись маленькими пальцами в густую шерсть, сидела Нора и требовала бежать быстрее. Эдмунда нигде не было видно. Король стоял под навесом, опираясь на трость, и смеялся так громко, что его было слышно даже через закрытое стекло.

Рейнар медленно повернулся ко мне.

— Это не я.

— Я вижу, что ты находишься здесь.

— Значит, дар проявился.

Мы снова посмотрели в окно. Волк был заметно меньше взрослого лютоволка Рейнара, нескладный и слишком длинноногий. На очередном повороте он поскользнулся, мягко свалился в траву и превратился в совершенно голого четырёхлетнего мальчика. Нора скатилась рядом, вскочила раньше брата и торжествующе подняла его брошенную рубашку.

Я не сразу поняла увиденное. Рейнар осторожно поставил меня на пол. На лице будущего короля появилось выражение человека, только что получившего новое государство — любимое, опасное и совершенно неуправляемое.

— Отец! — рявкнул он, распахивая дверь на террасу.

Ричард поднял трость в приветствии.

— Не кричи! Ты в первый раз снёс половину конюшни!

Я схватила со спинки кресла шерстяной плед и поспешила следом. Эдмунд сидел в мокрой траве, ошеломлённый и счастливый. Нора уже укутывала его рубашкой и сообщала, что в следующий раз непременно станет волчицей первой. Рейнар подхватил сына на руки, завернул в мой плед и начал осматривать с ног до головы, одновременно требуя от короля объяснений.

Никто не слушал друг друга.

Дождь закончился так же внезапно, как начался. Между облаками пробился солнечный луч и лёг на южную стену. В его свете распускались дикие розы — тёмные, светлые, упрямые, переплетённые между собой живыми ветвями.

Когда-то я открыла дверь раненому незнакомцу и впустила в свой маленький дом беду, тайну и любовь. Теперь у меня были два дома, шумная семья, дети, способные начать войну из-за сладостей, и муж, который всё ещё носил мой медальон возле сердца.

Эшворт больше никогда не был тихим.

И ни один из нас об этом не жалел.