Сердце проклятого принца

— Конечно. Вам вообще удивительно везёт получать то, о чём вы не просите: комнаты рядом с его спальней, ключи его матери, сундуки платьев, самого Рейнара. Такая бескорыстность требует редкого таланта.

Клара сердито вдохнула, но я остановила её взглядом.

— Если вы пришли обвинить меня, говорите. Только не притворяйтесь, будто разговор касается платьев.

Сесилия приблизилась. Вуаль скрывала выражение глаз, однако подбородок дрожал.

— Он предложил мне дом в столице, годовое содержание и всё, что дарил прежде. Будто я старая служанка, которой выдают пенсию за верность. Когда я сказала, что его будущая невеста заплатит больше за моё молчание, он ответил, что вы не покупаете людей.

Я сжала край кресла.

— Я не его невеста.

— Пока. — Она сняла перчатку и бросила на стол. — Вы думаете, победили, потому что заставили его бегать босиком по снегу? Нет, Элиза. Вы просто стали новой надеждой человека, которому слишком мало осталось терять.

— Что это значит?

На одно мгновение мне показалось, что Сесилия скажет. Её взгляд упал на кулон у моего горла. Под вуалью лицо резко побледнело.

— Откуда у вас эта роза?

Я накрыла подвеску ладонью.

— Нашла.

— Такие вещи не находят.

Она сделала шаг, будто хотела рассмотреть кулон ближе, но остановилась. В её страхе не было притворства.

— Вы знаете, что это?

— Украшение.

— Тогда оставайтесь при своём неведении. Иногда оно живёт дольше людей.

Сесилия взяла перчатку и натянула её резким движением. Пуговица окончательно оторвалась и покатилась по полу.

— Вы пришли ради кулона?

— Я пришла посмотреть на женщину, ради которой меня выставили из дома. Хотела убедиться, что вы хотя бы красивее.

— И каков приговор?

Она оглядела моё простое дневное платье, заплетённые волосы и распухшее колено.

— Было бы легче, если бы это было иначе.

Ответ прозвучал неожиданно честно. Сесилия отвернулась к двери, но возле порога остановилась.

— Рейнар верит, что может оставить прошлое вместе со мной. Не может. У него слишком много тайн, Элиза. Вы видели только одну шкуру и уже решили, что знаете зверя.

— Я ничего не решила. Что бы ни произошло между мной и Рейнаром, это больше не касается вас.

Слова причинили ей боль. Я увидела, но не отступила: сострадание не требовало позволять себя ранить.

— Вы быстро учитесь, — прошептала она. — Скоро станете достойной хозяйкой Эшворта.

— А вы достойны жизни, в которой не приходится семь лет ждать, когда мужчина выберет вас.

Сесилия замерла, взявшись за ручку. Я ожидала новой колкости, но она только тихо сказала:

— Возможно. Жаль, что вы объяснили это раньше него.

Она вышла. Клара подождала, пока шаги стихнут, подняла оторванную пуговицу и положила на стол.

— Отнесите камеристке.

К вечеру карету Сесилии подали к главному входу. Я наблюдала из окна, хотя дала себе слово не подходить. Слуги вынесли четыре сундука, шляпные коробки и футляр с клавесинными нотами. Рейнар стоял на крыльце без плаща. Они разговаривали недолго. Сесилия протянула руку, он поцеловал перчатку и помог сесть в карету. Ни объятий, ни последнего поцелуя не было.

Перед тем как закрыть дверцу, она сказала что-то, заставившее Рейнара побледнеть. Потом заметила меня в окне. Даже на расстоянии я почувствовала взгляд. Сесилия слегка наклонила голову — не попрощалась, а словно запомния моё лицо.

Карета уехала.

Рейнар остался на ступенях. Первый мокрый снег падал на волосы и плечи, но он не двигался, пока колёса не скрылись за воротами.

В тот вечер он ко мне не пришёл.

На следующий день дом оказался непривычно тихим. Никто не играл на клавесине, не смеялся в галерее и не требовал шоколад к завтраку. Слуги старались не обсуждать отъезд, но в Эшворте исчезновение постоянной гостьи было заметнее перестановки мебели. На южной лестнице сняли дополнительные лампы. Камеристку перевели в прачечную. Из гостиной унесли вазу, которую Сесилия любила наполнять алыми розами даже зимой.

Я вернулась в лазарет, прихрамывая и раздражаясь всякий раз, когда сестра Агнес предлагала сесть. Работа помогала. Нужно было сменить повязки, проверить запасы сушёной мяты и составить для Бесс меню выздоравливающих. Больные не интересовались любовными историями хозяина, если лекарство подавали вовремя и каша не подгорала.

Рейнар появился после полудня.

Он остановился на пороге палаты, дождался, пока я закончу перевязку Маттиасу, и только потом спросил:

— Могу я поговорить с вами?

Старый егерь мгновенно перестал жаловаться на тугой бинт. Сестра Агнес с грохотом закрыла шкаф, выражая мнение о людях, превращающих лечебницу в гостиную.

— После обхода, — ответила я.

— Я подожду.

Он действительно сел на скамью в коридоре и ждал почти час. Не потребовал ускориться, не вызвал меня через Агнес и не заглядывал в палату. Когда последний больной получил лекарство, я вышла, вытирая руки полотном.

— Здесь или в кабинете?

— Где вам удобнее.

Это новое выражение звучало у него ещё непривычно. Мы прошли в маленькую комнату сестры Агнес. Рейнар закрыл дверь, но остался стоять возле неё, оставляя между нами весь стол.

— Сесилия уехала, — сказал он.

— Я видела.

— Наши отношения закончены.

— Она тоже сообщила.

В его лице появилось беспокойство.

— Приходила к вам?

— Не устраивайте новую охоту. Мы поговорили и остались живы.

— Что она сказала о кулоне?

Вопрос оказался слишком точным.

— Откуда вы знаете?

Рейнар посмотрел на дикую розу у моего горла. Под кожей возле виска дрогнула жилка.

— Сесилия упомянула перед отъездом, что вы носите опасную вещь.

— Чем она опасна?

— Не знаю.

Ложь была короткой и плохой.

— Вы обещали слушать правду, а не обязательно говорить её?

Он помрачнел.

— Я не стану требовать снять кулон. Но прошу: если он нагреется, изменит цвет или вы услышите голос, сразу сообщите мне.

— Какой голос?

— Любой, которого рядом нет.

— Рейнар.

Он провёл рукой по лицу.

— Я расскажу. Не сегодня.

— Тогда и вопросов о кулоне сегодня не будет.

— Справедливо.

Мне хотелось спорить, но впервые его молчание походило не на игру, а на страх. Я запомнила и отложила.

— Вы пришли только из-за Сесилии?

— Нет. Хотел спросить, куда вы намерены уехать.

— Пока не решила.

— Карета готова в любой день.