Сердце проклятого принца

— Если передумаете, сапфиры останутся здесь.

— Не передумаю.

— Все так говорят до первого бала.

В голосе прозвучала знакомая насмешка, но взгляд был холодным и изучающим. Словно он не дарил, а проверял.

— Тогда продайте их и купите лазарету чистое полотно, — предложила я. — На первом же балу будет приятно помнить, сколько людей перевязали вместо моей шеи.

Я вышла, не дожидаясь ответа.

Письменное разрешение принесли через час. Оно позволяло брать медицинские книги в лазарет, работать в саду и помогать сестре Агнес с её согласия. Внизу стояла подпись Рейнара — размашистая, без фамилии. Видимо, в Эшворте и так знали, чьей рукой она сделана.

Сестра Агнес встретила меня без восторга.

Лазарет занимал одноэтажное каменное здание между кухонным двором и садом. Внутри находились приёмная, шесть коек, маленькая операционная, кладовая и комната сестры. Всё было чисто, но слишком тесно: сушившееся бельё висело возле печи, банки стояли в два ряда, а хирургический стол служил ещё и местом для приготовления мазей.

Сестре Агнес было около сорока пяти. Высокая, костлявая женщина с серыми глазами и руками, покрасневшими от постоянного мытья. Она прочитала разрешение, посмотрела на меня и спросила:

— Где учились?

— У Норы Мур. Она принимала роды и лечила жителей Уиткомба почти тридцать лет.

— Диплом?

— Нет.

— Латынь?

— Читаю со словарём.

— Швы накладывать умеете?

— Да.

— Ампутацию видели?

— Один раз. Помогала держать больного.

— Упали в обморок?

— Нет. Мужчина упал раньше меня.

Она ещё несколько мгновений изучала моё лицо, затем протянула передник.

— У поварёнка ожог. Доктор велел мазать жиром, но от него стало хуже. Посмотрим, чему научила вас Нора Мур.

Мальчика звали Нед. Ему было двенадцать. Он опрокинул на предплечье котёл с кипящим соусом. Ожог оказался обширным, но неглубоким. Жир смешался с грязью, кожа под повязкой покраснела.

Я размочила полотно прохладной водой, осторожно сняла и очистила рану. Нед стиснул зубы, стараясь не плакать.

— Если закричишь, крыша не упадёт, — сказала я.

— Мужчины не кричат.

— Кто сообщил?

— Старший повар.

— В следующий раз, когда порежет палец, напомни ему.

Нед хихикнул и тут же поморщился. Я накрыла ожог чистой влажной тканью, приготовила слабый отвар и объяснила, какие признаки воспаления следует отслеживать.

Сестра Агнес наблюдала молча.

— Почему не масло? — спросила она, когда мальчик уснул.

— Оно удерживает жар и грязь. Сначала охлаждение и чистота. Потом можно использовать мазь, когда кожа начнёт заживать.

— Так написано в столичных книгах?

— Так маменька поняла после трёх неудачных случаев. Сегодня ночью я нашла подтверждение в библиотеке.

Сестра Агнес сняла старый передник и подала мне новый.

— Приходите после завтрака. Доктор бывает по вторникам и пятницам. В остальные дни лишние руки не помешают.

Это было всё её одобрение.

Я провела в лазарете до обеда. Осмотрела плечо конюха, приготовила растирание для прачки, разобрала травы в кладовой. Часть оказалась испорчена сыростью. Мы с Агнес составили список необходимого. В нём было чистое полотно, мыло, спирт, новая игла, маковый сироп и два медных таза.

— Покажите молодому господину, — сказала сестра. — Он подпишет.

— Все расходы лазарета проходят через него?

— Крупные. Мелкие — через Гидеона. Но после смерти леди Элеоноры господин Рейнар проверяет счета сам.

— Почему?

Агнес пожала плечами.

— Потому что однажды управляющий покупал больным воду по цене вина. Молодой господин узнал, заставил вернуть деньги и с тех пор не доверяет добродетели без ведомости.

Это звучало очень похоже на Рейнара.

Я отнесла список в кабинет. Секретарь сообщил, что хозяин в конюшнях, и предложил оставить бумагу. Я так и сделала.

К вечеру в лазарет доставили ящик полотна, четыре таза, мыло и новый набор инструментов. Спирта привезли вдвое больше указанного, а макового сиропа — втрое.

Внутри ящика лежала записка:

«Сапфиров не хватило только на новую крышу. А.»

Я улыбнулась прежде, чем успела рассердиться.

В тот же день я впервые спустилась на большую кухню Эшворта не за горячей водой или травами, а с намерением вмешаться в заведённый порядок. Помещение занимало почти весь нижний этаж южного крыла. В трёх очагах горел огонь, медные кастрюли сияли на стенах, на длинных столах рубили мясо, просеивали муку и чистили овощи. Воздух был густым от жара, дыма, сливочного масла и пряностей. Здесь трудилось больше двадцати человек, и каждый двигался по собственной невидимой дорожке, не сталкиваясь с другими.

Главной на кухне была госпожа Бесс Тарлоу — широкоплечая женщина лет пятидесяти с сильными руками и колпаком, посаженным набок. Она выслушала мою просьбу посмотреть недельное меню, скрестила руки на груди и смерила меня взглядом, каким опытный лекарь осматривает подозрительную сыпь.

— Молодой господин не жаловался на мой стол, — произнесла она без грубости, но так весомо, что ближайшие поварята перестали стучать ножами. — Его отец ел жаркое дважды в день и прожил до войны. Дед молодого господина требовал сливки даже к рыбе и умер в восемьдесят два года. Не вижу причин морить наследника варёной травой только потому, что юная госпожа прочла умную книгу.

— Я тоже не вижу, — ответила я, развязывая ленты на рукавах. — Поэтому не предлагаю варёную траву. Предлагаю сегодня оставить жаркое для тех, кто вернулся с холода, а к нему приготовить запечённую морковь с мёдом и тмином вместо второго мясного пирога. Для лазарета сварить прозрачный куриный бульон с кореньями, а утку завтра подать не в жирной подливе, а с кислым яблочным соусом. Если получится невкусно, я сама съем варёную траву и больше не войду сюда с советами.

Бесс прищурилась. Я ожидала отказа, но повариха внезапно отодвинула ко мне корзину моркови.

— Ножи справа. Мёд дорогой. И если сожжёте мой противень, новый будете просить у Гидеона сами.