Страница 11 из 137
Глава 3. Два хозяина одного дома
Глава 3. Два хозяина одного дома
К утру Рейнар решил, что выздоровел. Его тело придерживалось иного мнения, но высказать его достаточно убедительно не сумело.
Я обнаружила больного возле стола. Одной рукой он держался за спинку стула, другой пытался застегнуть остатки камзола, разрезанного мною по швам. На нём уже была рубашка господина Мура — покойного мужа маменьки. Рубашка оказалась коротка в рукавах и тесна в груди, зато прикрывала повязки. Камзол не прикрывал ничего и после моих ножниц годился разве что на тряпки для мытья пола.
Рейнар выглядел так, словно проиграл сражение портному и намеревался взять реванш.
— Что вы делаете? — спросила я, поставив на стол корзину с яблоками.
— Одеваюсь.
— Я вижу. Зачем?
Он поднял на меня глаза. За ночь к его лицу вернулись краски, но под ними ещё лежала болезненная бледность. Тёмные волосы высохли и теперь непокорно падали на лоб. Это делало его почти домашним — впечатление совершенно ложное, потому что взгляд оставался настороженным и властным.
— Затем, что не имею привычки проводить день в постели.
— Вы провели его на тюфяке.
— Тем более пора встать.
— Три дня вы не могли поднять голову без моей помощи.
— Но сегодня поднял всё остальное.
Он отпустил стул, будто желая подтвердить свои слова, сделал шаг и немедленно побледнел. Я успела подхватить его под здоровую руку. Рейнар оказался горячим, тяжёлым и возмутительно довольным тем, что не упал на пол.
— Это не считается, — произнёс он, переводя дыхание.
— Разумеется. Пол тоже качнулся вам навстречу совершенно случайно.
Я усадила его на лавку. Он не сопротивлялся, однако смотрел на меня с тем мрачным достоинством, с каким раненый король мог бы принимать условия победителя. Только королю вряд ли пришлось бы сидеть в чужой короткой рубашке, босиком и с распоротым камзолом на коленях. Я забрала у него испорченную одежду.
— На улицу вы сегодня не пойдёте. Дрова лежат возле печи, вода принесена, завтрак будет через четверть часа. Если вам непременно хочется проявить самостоятельность, можете умыться. Таз на скамье.
— Благодарю за великодушие.
— Не благодарите. Кувшин тяжёлый.
Рейнар проводил меня взглядом до кладовой. Спиной я чувствовала его недовольство и почему-то едва не улыбалась. За последние дни дом привык к тишине, в которой любой звук напоминал об отсутствии маменьки. Теперь за стеной сердито скрипнула лавка, зазвенел умывальный таз, а затем кто-то вполголоса выругался на языке, которого я не знала. Тишина отступила, оскорблённая столь бесцеремонным вторжением.
Это не должно было меня радовать.
Чужой мужчина в доме означал опасность, лишние хлопоты и вопросы, на которые он не желал отвечать. Его могли искать те двое всадников. Его фамилия была выдумана. Застёжка с коронованным волком лежала в буфете рядом с кошелём, а слова о перерезанной подпруге не давали мне покоя.
И всё же, замешивая овсяную муку с водой, я поймала себя на том, что прислушиваюсь не к пустоте.
Рейнар вернулся к столу умытым и причёсанным пятернёй. Мокрые пряди лежали на висках, на щеках проступила тёмная щетина. Он заметил две миски, горшочек с мёдом и яблоки, но сел только после того, как я заняла своё место.
Манеры у охотника были лучше, чем его ложь.
— Прежде чем вы начнёте есть, — сказала я, наливая ему отвар, — нам придётся договориться.
— О плате?
Вопрос прозвучал спокойно, но его пальцы уже потянулись к карману несуществующего камзола. Он привык расплачиваться прежде, чем у него успевали попросить. Возможно, золото было самым простым способом держать людей на расстоянии.
— О правилах.
— Это хуже.
— Для человека, не привыкшего им следовать, несомненно. Первое: вы не встаёте без необходимости, пока я не осмотрю раны. Второе: если в дверь постучат, вы уходите за занавеску и молчите. Третье: не трогаете мои настои без спроса. Некоторые из них полезны только в количестве трёх капель, после четвёртой вам станет плохо, а после десятой мне придётся снова спасать вашу жизнь.
Рейнар поднёс кружку к губам, принюхался и отпил.
— А четвёртое?
— Не приказываете в моём доме.
— Я дал вам один совет.
— Таким тоном обычно объявляют приговор.
Он посмотрел на меня поверх кружки. В его глазах мелькнуло веселье, которого он не позволил губам.
— Хорошо. Тогда у меня тоже будет правило.
— Вы здесь больной, а не жилец.
— Пока я под вашей крышей, дверь должна оставаться запертой. Даже днём. Если ждёте кого-то, сначала смотрите в окно.
Я хотела возразить, но вспомнила следы двух лошадей на дороге. Это требование было разумным, хотя исходило от человека, благодаря которому дверь и следовало запирать.
— Согласна, — произнесла я. — При одном условии: вы не будете хвататься за топор всякий раз, когда придёт соседка с корзиной яиц.
— Я умею отличить соседку от вооружённого мужчины.
— В горячке вы принимали меня то за загонщика, то за какого-то Томаса.
Его рука застыла на полпути к кружке.
— Что именно я говорил?
Голос изменился едва заметно, однако исчезла вся ленивая насмешка. Теперь за столом сидел не выздоравливающий мужчина, а тот, кто проснулся вчера и первым делом пересчитал возможных свидетелей.
— Обрывки. О подпруге, овраге, людях в сером. И о том, что ребёнка нужно увести.
Последние слова заставили его нахмуриться.
— Какого ребёнка?
— Этого вы не сообщили. Судя по вашему удивлению, сейчас тоже не сообщите.
Рейнар отвёл глаза к окну. Несколько мгновений он молчал, медленно вращая кружку между ладонями. На правой руке у основания пальцев белели старые мозоли. Такие оставляли не охотничий нож и не топор, а рукоять меча.
— Иногда человеку снится то, что он хотел бы забыть, — сказал он наконец.
— А иногда он забывает то, что другим полезно знать.
— Не в этот раз.
Я не стала настаивать. Маменька говорила, что закрытую дверь можно выбить, но после этого в комнате тебя никто не обрадуется. Лучше дождаться, когда хозяин сам повернёт ключ. Пока неизвестно было даже то, считал ли Рейнар себя хозяином собственной тайны. Я поставила перед ним миску с кашей. Он посмотрел на неё с подозрением.
— Это еда или ещё одно лекарство?
— Сегодня еда. Вчера была бы лекарством, потому что вы не могли проглотить ничего другого.
— Она всегда такая серая?
— Только для неблагодарных больных.