Страница 12 из 137
— Тогда боюсь представить, чем вы кормите благодарных.
— Они получают мёд.
Я придвинула горшочек к себе. Рейнар перевёл взгляд с него на меня, затем со вздохом положил ладонь на грудь.
— Вы спасли мне жизнь, Элиза Мур. Промыли раны, зашили спину, сторожили три ночи и не выдали людям, которые могли желать мне зла. Моя признательность не знает границ.
— Годится.
Я подвинула ему мёд.
— Так просто?
— Нет. За простое «спасибо» получили бы ещё и яблоко.
Он рассмеялся. Смех тут же оборвался: Рейнар поморщился и прижал руку к боку. Я хотела напомнить, что веселье тоже следует принимать малыми порциями, но промолчала. В доме давно не звучал мужской смех. Маменька любила смеяться громко, запрокидывая голову, и уверяла, что от этого зимой лучше горит огонь.
Глупость, конечно. Но пламя в печи в то утро и правда казалось ярче.
После завтрака я сняла повязку. Края ран выглядели чистыми, краснота почти не расползалась, жар не вернулся. Заживление шло удивительно быстро. Человек, потерявший столько крови, должен был ещё неделю лежать, жалуясь на слабость, а Рейнар уже спорил, требовал одежду и пытался ходить.
— Вам прежде наносили подобные раны? — спросила я, промывая верхнюю борозду.
Он сидел ко мне спиной, упираясь ладонями в край лавки. Под моими пальцами напряглись мышцы.
— Медведь впервые.
— Я спрашивала не о медведе.
— Тогда зачем упомянули раны?
— Потому что вы поправляетесь слишком быстро.
— Вы жалуетесь?
— Пытаюсь понять.
— Возможно, у вас лёгкая рука.
— Возможно, вы снова лжёте.
Он повернул голову. С такого расстояния я увидела тонкий шрам у виска, почти скрытый волосами, и усталость в уголках глаз. Рейнар был старше меня — насколько, определить я не могла, — но порой в его лице появлялось выражение человека, прожившего гораздо больше отведённых лет.
— Одно другому не мешает, — заметил он.
Ответ был наглый, однако честнее многих прежних. Я закрепила свежую повязку и велела надеть рубашку.
До полудня мы существовали мирно. Я перебрала яблоки, отложив побитые для повидла, натёрла на тёрке корень хрена и развесила под навесом связки шалфея. Рейнар читал один из лечебников маменьки, сидя у окна. Книгу он держал бережно, не загибал страницы и несколько раз возвращался к описанию лихорадок.
— Здесь ошибка, — сказал он наконец.
— Где?
Он указал на строку, советовавшую пускать кровь при сильном жаре.
— Если человек и без того ослаблен, это его добьёт.
— Поэтому маменька перечеркнула совет.
Возле абзаца действительно тянулась выцветшая чернильная линия, а на полях стояло: «Не делать. Проверено на старом Беннете — едва выжил».
Рейнар прочитал приписку и приподнял бровь.
— Ваша маменька была решительной женщиной.
— Она называла это опытом. Старый Беннет называл покушением.
— И всё же продолжал приходить?
— До самой смерти. Но кровь после того случая пускать не позволял даже свиньям.
Рейнар провёл пальцем по строчкам. Его руки были не руками учёного, однако читал он быстро и вдумчиво. Иногда взгляд задерживался на латинских названиях, и тогда губы едва заметно шевелились. Простой охотник, способный ругаться на трёх языках и читать медицинскую латынь, становился всё менее простым.
— Где вы учились? — спросила я.
— В разных местах.
— Очень содержательно.
— А вы?
Я взяла с подоконника следующую связку трав.
— Маменька научила меня буквам. Потом у нас появились книги.
— Появились?
— Люди иногда расплачиваются тем, что имеют. Учитель из Уиткомба отдал старую грамматику, когда я вылечила его жене ожог. Отец Финна принёс счётную книгу. Лечебники покупала маменька. Некоторые стоили столько, что после них мы месяц ели репу.
— И вы прочитали всё?
— Не сразу. Сначала я делала вид, что понимаю латынь, и очень убедительно кивала. Потом надоело обманывать саму себя.
Рейнар усмехнулся и перевернул страницу.
— Редкая щепетильность.
— Говорит человек по фамилии Рейн.
Он не ответил, но уголок его рта дрогнул.
Первой пришла госпожа Элмер, мать Финна. Я увидела её из окна: невысокая крепкая женщина поднималась по тропе с корзиной на локте, то и дело поправляя сбившийся платок. За ней шагал сам Фин, неся небольшую охапку сухих веток. Я заперла внутреннюю дверь лечебницы, отделявшую её от общей комнаты, и велела Рейнару оставаться за занавеской.
— Значит, днём вы принимаете пациентов, — сказал он.
— Если им нужна помощь.
— А если одному из них захочется пройти в дом?
— Они не проходят без приглашения.
— Седрик Харроу тоже?
Я обернулась.
— Откуда вы знаете его имя?
— Мальчик упомянул Харроуфилд. Вы вчера говорили о мужчине, явившемся с предложением. Владелец этих земель — очевидный выбор.
Объяснение было убедительным, однако неприятно напомнило, что Рейнар замечал больше, чем показывал.
— Сэр Седрик не войдёт, — произнесла я.
— Вы уверены?
— Нет. Но дверь всё равно будет заперта.
Я ушла в лечебницу прежде, чем он успел превратить тревогу в приказ.
Госпожа Элмер принесла двенадцать яиц, свёрток масла и новости, которых хватило бы на содержание небольшой газеты. Пока я осматривала её распухшие пальцы, она успела рассказать о сломанном колесе мельника, пропавшей гусыне госпожи Талбот и чужих всадниках, выехавших из деревни к вечеру.
— Один расспрашивал тихо, — сообщила она, морщась, когда я осторожно согнула её указательный палец. — А второй всё глазами шарил. В окна заглядывал, сараи считал. Нехорошие люди. Фин говорит, ты их тоже видела.
— Только следы на дороге.
— И хорошо. Одинокой женщине с чужаками разговаривать незачем.
Госпожа Элмер произнесла это с таким убеждением, будто сама не явилась к одинокой женщине за лекарством и советом. Я не стала указывать на противоречие. Её суставы воспалялись каждую осень. Я приготовила мазь из окопника и тёплого масла, объяснила, как накладывать её перед сном, и строго запретила таскать мешки с зерном хотя бы три дня.
— А кто их потащит? — возмутилась она. — Мой Уилл? Он надорвётся, бедняга.
Уилл Элмер был вдвое шире жены и моложе её на шесть лет.
— Тогда пусть Фин.
— У мальчика спина.
— У него восемь лет и прекрасная спина.
Фин, до этого делавший вид, что изучает банку с сушёными пиявками, испуганно выпрямился.
— Я лучше плетень Элизе поправлю.