Страница 7 из 64
Глава 4
Утро в Запретном Дворце всегда начиналось с красивой иллюзии безмятежности.
Я сидела перед бронзовым зеркалом, отполированным до блеска, в то время как Сяолин привычными движениями расчесывала мои длинные волосы костяным гребнем. В открытые окна Павильона Одинокого Лотоса вливался прохладный воздух, напоенный ароматами утренней росы и цветущей магнолии. Где-то вдалеке, за высокими стенами внутреннего двора, мерно ударяли в деревянный колокол, возвещая о начале утреннего собрания министров.
Для всего остального мира я оставалась Пятой Принцессой Лян Цзинъи — тихой, неприметной, предпочитающей уединение шумным празднествам. Но с того самого дня, как я привела в свои покои израненного раба, я чувствовала, как невидимая удавка дворцовых интриг начинает затягиваться на моей шее все туже.
Мой взгляд скользнул к отражению в зеркале и остановился на фигуре, застывшей у дверей моих покоев.
Сунь Боюань.
Прошло пять дней с того вечера в малой купальне. Пять дней, за которые мой павильон наполнился тихим, паническим шепотом слуг. Они боялись его. Боюань не издавал ни звука, не требовал еды, не проявлял агрессии. Он просто был там. Всегда. Стоило мне выйти в сад, как его массивная тень бесшумно следовала за мной на почтительном расстоянии. Стоило мне сесть за чтение свитков, как он замирал в углу комнаты, неподвижный, словно каменный страж у входа в гробницу.
В темных, добротных одеждах из плотного хлопка он больше не походил на жалкого невольника. Отдых, целебные мази и сытная пища сотворили то, что казалось невозможным: его изможденное тело налилось пугающей, скрытой силой. Шрамы на его лице, хоть и остались глубокими, потеряли тот воспаленный, кровавый оттенок, превратившись в бледные рубцы. И если раньше он казался затравленным зверем, то теперь — хищником, затаившимся в высокой траве.
Но больше всего меня тревожил его взгляд. Всякий раз, когда я случайно оборачивалась, я ловила на себе его глаза. Черные, тяжелые, немигающие омуты. В них не было рабской преданности, которую так жаждал увидеть мой брат. Там было нечто иное, от чего по моей спине каждый раз пробегал неприятный, но странно волнующий холодок. Он смотрел на меня так, словно изучал самую ценную драгоценность в Империи, размышляя, как спрятать ее от чужих глаз.
— Ваше Высочество, — тихий голос Сяолин вырвал меня из задумчивости. Она держала в руках шкатулку с украшениями. — Какую шпильку выберете сегодня? Нефритовые цветы или золотые листья бамбука?
— Нефрит, — спокойно отозвалась я, отводя взгляд от зеркала. — Сегодня мы идем в Сад Безмятежности. Благородная супруга Вэй устраивает чаепитие для принцесс и жен министров. Золото будет выглядеть слишком вызывающе. Я не хочу привлекать к себе внимание.
Сяолин тихо вздохнула, искусно вплетая нефритовые украшения в мою сложную прическу.
— Эта раба слышала, как служанки из Дворца Долголетия шептались у колодца, Ваше Высочество. Говорят, Благородная супруга Вэй пришла в ярость, когда узнала, что вы не только не прогнали раба, но и поселили его в восточном крыле. Наследный принц уверял ее, что вы устроите истерику и опозоритесь перед Императором.
— Брат слишком плохо меня знает, — я взяла со столика баночку с румянами, но затем отставила ее в сторону. — Они хотели, чтобы я бросила вызов отцу, отвергнув подарок. Я же приняла его с благодарностью. Теперь их гнев — это лишь эхо их собственной неудачи.
Я поднялась. Тяжелый шелк моего платья, расшитого серебряными журавлями, плавно струился по фигуре. Я бросила короткий взгляд на Боюаня. Он даже не шелохнулся, когда я встала, но я заметила, как едва уловимо изменилась его поза, словно он приготовился к движению.
— Ты останешься здесь, Боюань, — сказала я, повернувшись к нему. — Внутренние сады Благородной супруги закрыты для мужчин, не являющихся евнухами или членами императорской семьи. Твое присутствие сочтут оскорблением.
Он медленно моргнул. Это было его единственной реакцией. Ни кивка, ни поклона. Просто безмолвный, тяжелый взгляд, в котором на долю секунды мелькнуло мрачное несогласие. Я почувствовала странный укол вины, словно оставляла его одного во враждебном лесу, хотя именно здесь, в моем павильоне, он был в абсолютной безопасности.
— Идем, Сяолин, — я отвернулась и шагнула за порог.
Сад Безмятежности утопал в цветущих пионах, чьи пышные бутоны источали сладкий, одурманивающий аромат. В беседке из красного дерева, возвышающейся над прудом с парчовыми карпами, уже собрались знатные дамы. Их звонкий смех и перешептывания напоминали щебетание райских птиц, но каждая из этих птиц имела острый клюв и ядовитые когти.
В центре, на возвышении, восседала Благородная супруга Вэй. Ее одежды переливались золотом и алым шелком — цветами, которые по праву должна была носить лишь Императрица. Но после смерти моей матери место Повелительницы Внутреннего Двора пустовало, и госпожа Вэй безраздельно властвовала во дворце, опираясь на любовь Императора и статус матери наследного принца.
Когда я вошла в беседку, разговоры стихли. Десятки глаз, подведенных черной сурьмой, впились в мое лицо. Я сложила руки перед собой и низко поклонилась.
— Эта скромная дочь приветствует Благородную супругу Вэй. Желаю госпоже тысячи лет красоты и благополучия.
Госпожа Вэй лениво махнула рукавом, унизанным нефритовыми браслетами. Ее губы изогнулись в снисходительной улыбке, но в глазах плескался холодный расчет.
— Встань, Цзинъи. Присаживайся. Мы как раз говорили о тебе. Твое решение оставить при себе тот… своеобразный подарок моего сына вызвал много разговоров. Говорят, ты сама омывала его раны? Какая поразительная… доброта для принцессы императорской крови.
Слово «доброта» в ее устах прозвучало как «слабоумие». По беседке прокатился сдержанный смешок. Моя сестра, принцесса Лян Жуй, сидевшая по правую руку от госпожи Вэй, презрительно скривила губы.
— Сестра всегда была склонна подбирать уличных собак с перебитыми лапами, — ядовито произнесла Жуй, обмахиваясь веером. — Но притащить в свои покои грязного, немого раба с арены — это уже переходит все границы приличий. Говорят, от его вида у прислуги стынет кровь.
Я аккуратно расправила складки своего платья, садясь на предложенную подушку. Мое лицо оставалось непроницаемым.