Страница 5 из 64
Глава 3
POV Баюань
Вода в кедровой бочке давно остыла, но я продолжал сидеть в ней, погрузившись по самую шею.
Тишина купальни давила на уши. Я привык к звукам: к свисту рассекающего воздух кнута, к хрипам умирающих на арене невольничьего рынка, к пьяному смеху надсмотрщиков и лязгу железа. Железо… Я машинально потянулся рукой к горлу.
Там было пусто.
Мои пальцы нащупали лишь глубокие, сочащиеся сукровицей борозды на жесткой коже, оставленные массивным ошейником. Я опустил взгляд на свои запястья. Белоснежные бинты, чистые полотна из тонкого хлопка, пропитанные мазью, которая охлаждала пульсирующую боль.
Я закрыл глаза, погружаясь под воду с головой, задержал дыхание, позволяя мыслям очиститься от мути. Но стоило мне закрыть глаза, как в темноте под веками вспыхнуло видение.
Ее тонкие и бледные руки. Пальцы, не знавшие тяжелой работы, не державшие ничего тяжелее кисти для каллиграфии или чаши с чаем. Эти руки должны были брезгливо отшатнуться от меня. Они должны были дрожать от страха перед покрытым грязью и кровью куском мяса, в который я превратил себя ради выживания.
Но девушка не дрогнула.
Я вспомнил, как ее пальцы коснулись моего лица и провели по уродливым рубцам, пересекающим щеку. В тот миг я едва не выдал себя. Мое тело, натренированное годами жесточайших практик боевых искусств, напряглось, готовое перехватить ее тонкое запястье и сломать его одним движением. Инстинкт убийцы вопил об опасности. Любое прикосновение в моем мире означало боль. Любая близость была прелюдией к удару ножом под ребра.
Но удара не последовало. Был лишь запах жасмина и белого чая, от которого у меня помутилось в голове, и пронзительный взгляд ее темных глаз. Спокойный, не жалеющий, но… понимающий.
Вынырнув на поверхность, я с шумом втянул в легкие влажный воздух. Вода, стекающая по моему лицу, смыла последние следы дорожной пыли и чужой крови.
Я посмотрел на свои руки. Те, кто называл меня Псом на северных границах, не знали, что под шкурой забитого раба скрывается тот, чье имя когда-то заставляло трепетать целые кланы в мире боевых искусств. Они думали, что сломали меня, когда выжгли клеймо на моей спине и бросили в яму к диким зверям. Они думали, что я онемел от ужаса и боли.
Глупцы.
Мое молчание было не проклятием, а щитом. Я запечатал свои внутренние меридианы, скрыл циркуляцию истинной Ци глубоко в даньтяне, превратившись в обычного, хоть и сильного телом, смертного. Я позволил им бить себя, позволил продать себя, как кусок мяса. Я ждал. Ждал того, кто окажется достаточно самонадеянным, чтобы купить дикого зверя и привезти его в самое сердце Империи — в Запретный Дворец.
Наследный принц Лян Цзянь оказался именно таким самовлюбленным идиотом. Он хотел унизить сестру, бросив к ее ногам грязь. Принц не понял, что собственными руками привел во дворец демона, жаждущего крови правящей династии.
Я вылез из бочки. Капли воды стекали по многочисленным шрамам на груди и животе. Мое тело было картой моей ненависти. Каждая рана напоминала о том, почему я должен выжить. Я должен был найти слабое звено в защите дворца, добраться до Императора и вырвать его сердце голыми руками за то, что он сделал с моим кланом.
Я взял кусок грубого мыла, которое пахло травами, и начал с остервенением тереть кожу, пока она не покраснела. Я хотел смыть с себя всё. Но один запах смыть не удавалось. Аромат жасмина, казалось, въелся в самые поры, просочился под кожу, осел на языке сладковатой горечью.
Лян Цзинъи, пятая принцесса.
Я надел приготовленные для меня одежды. Темный, плотный хлопок. Ткань не кололась, швы были мягкими. Одежда простолюдина, но в сотню раз лучше того рваного тряпья, в котором я ходил последние три года. Завязав пояс, я замер посреди купальни, прислушиваясь.
В Павильоне Одинокого Лотоса было тихо. Ни шагов стражи, ни перешептываний евнухов. Она действительно приказала всем уйти. Наследный принц называл ее тихой и безвольной, но сегодня в Зале Небесной Гармонии я видел нечто иное. Я видел силу, скрытую за шелком. Она приняла оскорбление так, что оно обернулось против самого дарителя, а потом она опустилась на колени перед грязным рабом.
«В моем дворце нет безымянных собак, есть только мои люди».
Ее слова эхом отдавались в моей голове.
Я толкнул резные двери купальни и бесшумно, как крадущийся барс, вышел в коридор. Мои босые ноги не издавали ни звука на деревянном полу. Внутренняя Ци, которую я годами держал в узде, едва заметно пульсировала по венам, исцеляя мелкие ссадины и возвращая телу забытую легкость. Без тяжести ошейника и кандалов я чувствовал себя так, словно сбросил целую гору.
Восточная комната, которую она мне отвела, оказалась просторной. На полу лежали плетеные циновки, у стены стояла низкая кровать с чистым бельем. На столике у окна горела одинокая свеча, отбрасывая дрожащие тени на бумажные ширмы с изображением журавлей.
Комната, достойная доверенного слуги, а не раба с арены.
Я медленно обошел помещение. Проверил оконные рамы — крепкие, но открыть можно без скрипа, оценил расстояние до двери, заметил тяжелую бронзовую курильницу на столе — в случае необходимости она станет отличным оружием, способным проломить череп.
Я не лег на кровать. Это было бы слишком неосмотрительно. Мягкая постель притупляет бдительность, забирает остроту реакции. Вместо этого я выбрал самый темный угол комнаты, откуда просматривались и дверь, и окно. Я сел на пол, скрестив ноги в позе лотоса, и закрыл глаза, прислушиваясь к дыханию спящего павильона.
Где-то в западном крыле завозилась во сне служанка. За окном шелестел бамбук, а прямо надо мной, на втором этаже, слышалось ровное, спокойное дыхание.
Цзинъи.
Я сосредоточился на этом звуке. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Ритм ее сердца бился в унисон с моим. Я пытался проанализировать ее мотивы. Зачем она это сделала? Жалость? Скука? Желание поиграть с диким зверем, вообразив себя милосердной богиней Гуаньинь? Многие знатные дамы любили заводить экзотических питомцев, чтобы тешить свое самолюбие.
Но когда она смотрела на меня, в ее глазах не было снисхождения. Принцесса смотрела на меня так, будто видела перед собой человека.
Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони через бинты. Этого не может быть. В этом дворце, насквозь прогнившем от интриг и предательства, нет места искренности. Каждая улыбка здесь таит яд, каждое доброе слово — это натянутая тетива арбалета. Она — дочь Императора, того самого человека, чьи руки по локоть в крови моей семьи, она — враг.