Страница 4 из 64
Свобода, он был свободен от цепей. Мужчина мог бы убить меня прямо сейчас, свернуть мою тонкую шею одним движением своих огромных, истерзанных рук. Я видела, как эта мысль тенью промелькнула на дне его зрачков. Расстояние между нами было ничтожным. Я чувствовала жар, исходящий от его тела.
— Теперь ты не на цепи, — спокойно произнесла я, откладывая ключ в сторону. — Никто больше не наденет на тебя железо.
Он продолжал буравить меня взглядом, тяжело дыша.
Я взяла таз с теплой водой, бросила туда пучок сушеных трав, чтобы обеззаразить воду, и смочила кусок мягкого белого полотна.
— Твои раны могут загноиться. Я должна промыть их, будет немного жечь, — предупредила, понимая, что он не может мне ответить. Но я знала, что он слышит и понимает каждое слово.
Когда я протянула руку с влажной тканью к его изрезанному плечу, он инстинктивно дернулся назад, вжимаясь в стену. Это было движение не страха, а глубоко укоренившегося рефлекса. Прикосновение равнялось боли.
— Не бойся, — я замерла, оставляя руку на весу. Мой голос звучал как успокаивающая мантра. — Я не причиню тебе вреда. В этом павильоне тебя никто не тронет. Позволь мне помочь.
Я ждала. Пар клубился вокруг нас. Наконец, он чуть заметно выдохнул и перестал вжиматься в доски. Это было крошечное, почти невидимое согласие.
Я осторожно коснулась влажным полотном его плеча.
Вода немедленно окрасилась в розовый цвет. Под слоем грязи и копоти открывалась картина чудовищной человеческой жестокости. Я медленно, сантиметр за сантиметром, очищала его кожу. На спине мужчины переплетались следы от ударов кнутом. Некоторые были старыми, гладкими и белыми, другие — совсем свежими, с запекшейся черной кровью. На левом боку я увидела след от страшного ожога, похожего на след от раскаленной решетки.
Мои руки порхали над ним легко и бережно. Я промывала глубокие порезы отваром софоры. Когда едкая жидкость попадала в открытые раны, его мышцы превращались в камень, желваки на лице ходили ходуном, а пальцы скребли деревянный пол, оставляя борозды, но он не издавал ни звука, ни единого стона. Его терпение было нечеловеческим.
Чем дольше я смотрела на его шрамы, тем больше понимала, что это не следы обычного рабского неповиновения. Некоторые шрамы — ровные, глубокие линии на груди и руках, были оставлены не плетью надсмотрщика, а острым мечом в честном бою. Он умел сражаться. Загнанный зверь когда-то был воином.
Когда я закончила с торсом, вода в тазу стала темно-бордовой. Я сменила воду и взялась за его лицо.
Я придвинулась еще ближе, мои колени почти касались его бедер. Тонкий аромат моих духов, жасмина и белого чая, смешался с запахом его кожи. Я откинула с его лица спутанные мокрые пряди.
Осторожно, кончиками пальцев, я стала протирать два жутких шрама, пересекавших его щеку. В этот момент он поднял глаза.
Наши взгляды встретились. Мой — спокойный, полный горького сострадания, и его — пронзительный, темный, ломающий всякое сопротивление. Время в купальне остановилось. Я почувствовала странную дрожь, зародившуюся где-то внизу живота. В этом молчаливом, изуродованном мужчине скрывалась такая мощь, такая подавляющая мужская сила, какой я никогда не видела у изнеженных принцев двора моего отца.
Моя рука с влажной тканью замерла на его щеке. И вдруг, повинуясь какому-то неосознанному порыву, я убрала полотно и коснулась его шрама голыми пальцами. Подушечками провела по неровной коже, от скулы до линии челюсти.
Его дыхание сбилось. Я почувствовала, как под моей ладонью бешено забился пульс на его шее. Зрачки Боюаня расширились, поглотив почти всю радужку. Он смотрел на меня с немым потрясением, словно это нежное прикосновение принесло ему больше страданий, чем удар плети. Мужчина не знал, как реагировать на ласку, она разрушала его изнутри быстрее яда.
И в этот миг, в этой тишине, между нами вспыхнула искра, невидимая. Он медленно поднял свою огромную, покрытую мозолями руку. На секунду мне показалось, что он хочет перехватить мое запястье, отбросить мою руку от своего лица. Его пальцы дрогнули в воздухе... но затем бессильно упали на пол. Мужчина позволил мне касаться себя, сдался этому прикосновению.
— Я нанесу мазь, — прошептала я, убирая руку, чтобы разрушить наваждение, мое сердце билось слишком быстро.
Я густо смазала его раны целебной мазью из змеиного яда, которая приятно холодила кожу и снимала боль. Затем умело перебинтовала торс и запястья чистыми белыми полотнами.
— Вода в бочке еще горячая, — я поднялась на ноги, отряхивая мокрые юбки. — Ты можешь вымыться сам. Там чистое мыло из мыльного корня, одежда на столе.
Я развернулась, собираясь уйти и оставить его одного, чтобы он мог смыть с себя остатки прошлого, но у самых дверей я остановилась и посмотрела через плечо.
Сунь Боюань так и сидел на полу. Он смотрел не на бочку с водой и не на чистую одежду. Мужчина смотрел на меня. В его черном, немигающем взгляде зарождалось что-то новое. Что-то опасное, тяжелое и абсолютно собственническое. Это был взгляд не спасенного раба, а взгляд человека, который нашел в пустыне свой единственный источник воды и теперь убьет любого, кто попытается его отнять.
— Когда закончишь, выходи в восточную комнату, твоя постель будет там. Ты не будешь спать на улице, Сунь Боюань. Отныне твое место — рядом со мной.
Я вышла в прохладный коридор, прикрыв за собой двери. Прислонившись спиной к резному дереву, я закрыла глаза и прижала руку к груди, пытаясь унять колотящееся сердце. Я привела в дом зверя, надеясь приручить его добротой. Но, глядя в его глаза, я поняла одну страшную вещь.
Возможно, это не я приручаю его. Возможно, это он уже начал сплетать вокруг меня свою невидимую сеть.