Страница 43 из 64
Глава 19
Время в Башне Затаившегося Дракона текло иначе. Здесь не было ни солнечных часов, ни переклички ночных дозорных, ни звона колоколов, отмеряющих шичэни. Был лишь завывающий в узких окнах-бойницах северный ветер да мерное, тяжелое дыхание мужчины, ставшего моим единственным миром.
Прошло три дня с тех пор, как тяжелый железный засов отрезал нас от пылающей Империи.
Генерал Ли сдержал слово, его люди разбили лагерь у подножия скалы, за подвесным мостом. Каждое утро они оставляли у тяжелых дверей башни корзины с пресной водой, лепешками, рисом и чистыми бинтами, после чего поспешно удалялись. Они боялись приближаться. Демон, вырезавший элиту семьи Яо, внушал им ужас больший, чем гнев новых правителей, кем бы они ни были.
За эти три дня я увидела чудо, неподвластное обычным лекарям.
Сунь Боюань исцелялся с пугающей скоростью. Рана от арбалетного болта, которая убила бы обычного человека воспалением и горячкой, затянулась плотной багровой коркой уже на вторые сутки. Его внутренняя Ци, больше не сдерживаемая печатями рабства, циркулировала по меридианам с невероятной мощью, восстанавливая разорванную плоть.
Но изменилось не только его тело, а сам воздух вокруг него.
Раньше, даже убивая ради меня, мужчина сохранял тень покорности. Он опускал глаза и ждал моего разрешения, он стоял у дверей, как верный цепной пес. Теперь цепь исчезла.
В тесном, изолированном пространстве Башни он больше не был рабом, а стал хозяином.
Я чувствовала это в каждом его взгляде. Когда я передвигалась по круглому залу, перебирая старые свитки отца или расставляя плошки с едой на низком столике, его черные глаза неотрывно следили за мной. В них больше не было робкого благоговения. Это был тяжелый, собственнический, давящий взгляд хищника, который запер свою добычу в логове и теперь неспешно изучает её перед тем, как поглотить.
Наступила четвертая ночь.
Воздух в Башне остыл, пропитавшись горным холодом. В центре зала, в бронзовой чаше, глухо потрескивали угли — я разожгла небольшой огонь, чтобы согреть воду.
Я устала. Мое шелковое платье, некогда прекрасное, было безнадежно испорчено чужой кровью и сажей, и я сменила его на простые нижние одежды из тонкого, жемчужно-белого шелка, которые нашла в старых сундуках. Ткань струилась по телу, почти не скрывая изгибов, но мне было не до стыда, в этом изолированном мире стыд потерял всякий смысл.
Боюань сидел на горе из шкур снежных барсов, брошенных у дальней стены. Он был без рубахи, на мужчине были только темные хлопковые штаны. Его могучий, исполосованный старыми и новыми шрамами торс блестел в тусклом свете углей. Он опирался спиной о холодный базальт стены, вытянув длинные ноги, и молча наблюдал за тем, как я наливаю теплую воду в медный таз.
Я взяла кусок чистой ткани, намочила его и провела по своей шее, смывая въевшуюся пыль, тонкий шелк моей рубашки намок, прилипнув к ключицам.
Пространство между нами внезапно натянулось до предела, зазвенев, как перетянутая струна гуциня.
Я спиной почувствовала, как изменилось его дыхание. Оно стало глубже, медленнее.
Шорох. Он поднялся со шкур.
Мои руки с влажной тканью замерли. Я не обернулась, но слух обострился до предела. Его босые ноги ступали по каменному полу абсолютно бесшумно, но я ощущала приближение его чудовищной ауры. Жар его тела окутал меня со спины прежде, чем он успел коснуться меня.
Мужчина остановился так близко, что я почувствовала, как его широкая грудь едва заметно касается моих лопаток при каждом вдохе.
— Вода... быстро остывает, — мой голос дрогнул, выдавая волнение, охватившее меня.
Боюань не ответил, вместо этого его огромная, покрытая грубыми мозолями рука медленно легла на мою талию.
Я судорожно выдохнула, выпустив влажную ткань в таз, медная посудина тихо звякнула.
Его пальцы сжались на моем животе сквозь тонкий шелк. Хватка была жесткой и властной. Он притянул меня к себе, вжимая мою спину в свой твердый, как гранит, торс. Я почувствовала каждый бугорок его шрамов сквозь свою тонкую одежду. И я почувствовала нечто иное — откровенное, твердое, пульсирующее доказательство его мужского голода, прижавшееся к моим бедрам.
— Ты дрожишь, — его голос прозвучал над самым моим ухом.
Этот звук всё ещё сводил меня с ума. Низкий, хриплый, надтреснутый баритон, словно рокочущий обвал в горах. Голос, который годами молчал, чтобы теперь заговорить только со мной.
— От холода, — солгала я, прикрыв глаза, когда его вторая рука скользнула по моей шее, забираясь под тяжелую массу распущенных волос.
— Нет, — коротко, бескомпромиссно отрезал он.
Его губы коснулись моей шеи, прямо под мочкой уха. Это был не нежный поцелуй, а горячее, влажное клеймо. Он втянул воздух, вдыхая запах моей кожи, и я услышала его глухой, полузвериный стон.
— Ты дрожишь, потому что понимаешь, где ты находишься, Принцесса, — его хриплый шепот обжигал. — Здесь нет твоей стражи, нет правил, нет министра, который мог бы тебя купить. Здесь есть только я.
Я резко развернулась в его руках. Мне нужно было посмотреть ему в лицо.
Его черные глаза полыхали темным, безумным пламенем. Морок покорности рассеялся окончательно. Предо мной стоял мужчина, который годами копил в себе жажду, и теперь источник воды был всецело в его власти.
— Я не боюсь тебя, Боюань, — произнесла я, хотя мое сердце бешено колотилось в груди. Я задрала голову, встречая его давящий взгляд. — Если бы я боялась, я бы позволила Яо Чэню забрать меня. Я сама пришла в твою клетку.
Его челюсти сжались. В глазах мелькнула вспышка чистой, первобытной ярости, смешанной с такой же сильной одержимостью. Упоминание имени Яо Чэня подействовало на него как удар хлыста.
— Ты не знаешь, на что подписалась, — прорычал он.
Его руки метнулись к моим плечам. Пальцы с пугающей легкостью впились в тонкий шелк моей рубашки. Одно резкое движение — и драгоценная ткань с громким треском разорвалась пополам, обнажая мои плечи и грудь.
Я ахнула, инстинктивно подавшись назад, но он не дал мне отступить.
Он подхватил меня на руки так легко, словно я ничего не весила. Мои ноги оторвались от пола. Я вцепилась пальцами в его широкие плечи, стараясь не задеть заживающую рану, и мое дыхание сбилось от ощущения его необузданной силы.
Боюань пересек зал в несколько широких шагов и бросил меня на гору из шкур снежных барсов.