Страница 28 из 64
Я развернула бумагу, там был всего один иероглиф, написанный красной тушью, похожей на кровь.
«Покорность».
Свиток выпал из моих рук. Брат послал мне предельно ясное послание. Он знал о смерти своего шпиона, знал, что я сопротивляюсь, и решил показать мне, что сделает со мной Яо Чэнь, если я попытаюсь расправить крылья. Меня сломают, изувечат и бросят на дно золотой клетки, чтобы я могла лишь хрипеть, но не петь.
Комната закружилась перед глазами, удушливая волна паники накрыла меня с головой. Я представила покои Яо Чэня, его влажные и холодные руки на моем теле. Представила, как эти двери закроются за мной навсегда, и никто не услышит моих криков.
Я попятилась, споткнувшись о край ковра, и чудом не упала.
Боюань подхватил меня.
Его руки сомкнулись на моей талии, жестко и нерушимо. Мужчина прижал мою спину к своей груди, и я почувствовала, как размеренно и тяжело бьется его сердце.
Он посмотрел поверх моего плеча на клетку, и его аура стала чернее самой безлунной ночи. Воздух вокруг нас начал искрить от переизбытка убийственной Ци.
Боюань протянул руку. Он не стал добивать птицу, сгреб золотую клетку в кулак и начал сжимать ее. Толстая золотая проволока гнулась и ломалась под его пальцами, пока не превратилась в бесформенный, сплющенный комок металла. Птица внутри была мертва — он прекратил ее мучения мгновенно, не пролив ни капли крови наружу.
Мой верный страж отшвырнул искореженный металл в угол комнаты, а затем развернул меня к себе.
Его лицо было страшным. Шрамы побелели, а в глазах метались демоны преисподней. Мужчина взял мое лицо обеими руками, его ладони, горячие и жесткие, легли на мои щеки, заставляя смотреть только на него. Пряча меня от мертвой птицы, от угроз брата, от всего Императорского дворца.
— Я не хочу туда, — прошептала я, и первая слеза, горячая и соленая, скатилась по моей щеке, впитываясь в его бинты. Я сломалась, маска невозмутимой принцессы исчезла, обнажив до напуганную девчонку. — Я не хочу к нему, Боюань. Убей меня лучше сам, пожалуйста. Дай мне яд, перережь мне горло своим кинжалом, но не отдавай меня им.
Его глаза расширились, мои слова о смерти от его руки ударили по нему сильнее, чем удар отравленного меча.
Мужчина издал глухой, звериный рык, полный невыносимой боли. Его пальцы судорожно зарылись в мои волосы, а губы прижались к моему лбу. Он дышал так часто, словно пробежал тысячу ли.
Он отрицательно замотал головой.
«Нет. Нет. Никогда».
Его руки заскользили по моим плечам, рукам, словно он пытался удержать воду, утекающую сквозь пальцы. Боюань прижал меня к себе с такой отчаянной силой, что мне стало трудно дышать, но я не сопротивлялась, наоборот, вцепилась в его плотные одежды, пряча лицо на его широкой груди, вдыхая его запах, который стал для меня таким родным.
Мужчина отстранил меня ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза.
В его взгляде больше не было покорности или сомнений, в нем был смертный приговор целому миру. Мужчина поднял свою забинтованную руку и прижал ее к своей груди, туда, где билось его сердце, а затем протянул ее ко мне, коснувшись грубой тканью бинтов места, где билось мое.
Это была клятва крови, последняя и самая страшная.
Он убьет их всех, не станет ждать дня свадьбы. Боюань не позволит им даже прикоснуться ко мне. Я видела, как в его темном, изуродованном болью разуме выстраивается план резни. Он готовился погрузить Запретный Дворец в кровавую реку, зная, что, скорее всего, погибнет сам, но унесет с собой каждого, кто посмел угрожать мне.
И самое страшное — я не хотела его останавливать.
Вечером того же дня небо над столицей разразилось небывалой грозой. Тяжелые свинцовые тучи заволокли Императорский дворец, молнии пронзали небеса, освещая изогнутые крыши своим светом, а раскаты грома сотрясали стены моего павильона. Ливень стоял стеной, отсекая нас от внешнего мира.
Слуги разбежались по своим каморкам, напуганные непогодой и дурными предзнаменованиями. Мы с Боюанем остались совершенно одни.
В комнате горела лишь одна масляная лампа, отбрасывая дрожащие, причудливые тени на бумажные ширмы.
Я сидела на своей постели, скинув верхние одежды, оставшись лишь во внутренних шелковых одеяниях цвета лотоса, мои волосы тяжелым черным шелком рассыпались по плечам.
Боюань стоял у окна, глядя на бушующую стихию, его профиль в свете редких молний казался высеченным из темного мрамора. Он был спокоен. Это было затишье перед тем, как зверь сорвется с цепи.
— Иди ко мне, — мой голос прозвучал тихо, но в шуме дождя он услышал его отчетливо.
Мужчина медленно повернулся, его взгляд скользнул по моей фигуре, по обнаженным ключицам, по рассыпанным волосам. В его глазах вспыхнул тот самый голод, который он сдерживал в себе с первого дня нашей встречи.
Мой верный страж подошел к кровати, возвышаясь надо мной исполином, он не смел присесть, ожидая моего приказа. В нем все еще жила привычка раба, несмотря на то, что он давно уже стал моим хозяином.
Я похлопала ладонью по краю матраса.
— Сядь, Боюань.
Он опустился на край постели, деревянные балки глухо скрипнули под его тяжестью.
Я подвинулась ближе. Пространство между нами исчезло, я чувствовала исходящий от него жар, видела, как напряглись мышцы на его шее. Мужчина сидел неподвижно, боясь спугнуть меня, боясь, что одно его неверное движение разрушит эту хрупкую близость.
Я протянула руку и коснулась его лица.
На этот раз это не было случайным жестом в пылу лихорадки, сейчас это было осознанное, медленное прикосновение. Мои кончики пальцев прошлись по глубокому, рваному шраму на его левой щеке. Я вела линию от скулы до линии челюсти, чувствуя под пальцами неровную, жесткую плоть.
Его дыхание сбилось, он инстинктивно прикрыл глаза, словно мое прикосновение причиняло ему невыносимую, сладкую боль.
— Тебя били за то, что ты смотрел на них, — прошептала я, вспоминая слова наследного принца в день совершеннолетия, мой палец переместился к его губам. — Тебе выжгли спину за то, что ты не хотел сдаваться.
Я наклонилась к нему, мое лицо оказалось в волоске от его лица. Я чувствовала запах его кожи.
— Кем же ты был в своей прошлой жизни, мой молчаливый страж? Чей род ты защищал до того, как они сломали тебя?