Страница 26 из 64
Он резко развернулся ко мне. В полумраке грота его фигура казалась огромной, закрывающей весь свет. Его грудь вздымалась так тяжело, словно он задыхался. Темные глаза были совершенно безумными, в них бушевал первобытный, животный ужас — не от вида убийцы, а от того, насколько близко смерть подобралась ко мне.
Мужчина набросился на меня, прижимая спиной к холодной, поросшей мхом стене грота. Его огромные ладони судорожно заскользили по моим плечам, рукам и шее. Он проверял, не задета ли я. Его руки дрожали — впервые с момента нашего знакомства я видела, как этот неуязвимый монстр дрожит.
— Боюань… я цела, — попыталась сказать, но мой голос сорвался на прерывистый выдох. — Я не ранена. Игла не коснулась меня.
Он не слышал. Паника яндере, осознавшего хрупкость своего единственного сокровища, полностью затопила его разум. Его покрытые шрамами пальцы обхватили мое лицо, большие пальцы скользнули по скулам, стирая невидимую пыль. Он дышал тяжело, рвано, его лицо находилось так близко, что наши носы почти соприкасались.
Я видела, как в его почерневших глазах ломаются все барьеры. Этика, разница в статусе, клятвы безмолвия — всё это сгорело дотла в пламени адреналина и темной одержимости.
Он посмотрел на мои губы, и в этот миг я поняла, что сейчас произойдет.
Я могла оттолкнуть его, могла напомнить ему, что я принцесса, а он раб. Но я не сделала этого. Потому что в ту секунду, когда он заслонил меня собой от отравленной иглы, я осознала, что принадлежу ему так же сильно, как он принадлежит мне.
Его губы обрушились на мои.
Это не был робкий поцелуй или нежное признание. Это было нападение. Отчаянное, жестокое, собственническое клеймение. Он целовал меня так, словно хотел выпить мою душу, словно хотел вплавить меня в свое тело, спрятать под своими ребрами, чтобы ни один ассасин, ни один принц, ни один министр больше никогда не смог до меня добраться.
Его руки заскользили на мою спину, с силой вжимая меня в свою твердую грудь. Я задохнулась от напора, мои пальцы инстинктивно впились в ткань его накидки на плечах. От него пахло кровью, сталью и дикой, мужской силой, которая полностью подавляла волю.
Я приоткрыла губы, сдаваясь, и он немедленно углубил поцелуй. Вкус терпкого чая, который он пил утром, смешался со вкусом горькой полыни. Его язык был таким же бескомпромиссным, как и его клинок, он исследовал, захватывал, подчинял. В этом было столько боли и сдерживаемого годами голода, что у меня закружилась голова. Я отвечала ему, путаясь пальцами в его жестких черных волосах на затылке, притягивая его еще ближе.
Мужчина застонал — низкий, рокочущий звук в самом горле, вибрирующий в моей груди.
Его рука переместилась на мой затылок, жестко фиксируя голову. Поцелуй стал почти невыносимо грубым. Он прикусил мою нижнюю губу. Я тихо вскрикнула в его рот, когда острая вспышка боли пронзила нежную кожу, и на языке расцвел солоноватый вкус железа.
Кровь, моя кровь.
Боюань слизнул ее. Этот солоноватый вкус стал для него катализатором. Я почувствовала, как его мышцы закаменели, а дыхание стало еще более прерывистым. Он целовал меня, смешивая мою кровь со своим дыханием, и в этом акте было нечто первобытное, страшное, похожее на ритуал приношения клятвы в древнем храме темных божеств.
«Моя. Моя. Моя».
Это слово не звучало вслух, но оно билось в каждом движении его губ, в каждом судорожном вздохе, в том, как его руки сжимали мою талию, готовясь сломать меня пополам, если я попытаюсь уйти.
Я таяла в его руках, понимая, что пересекаю черту, за которой нет возврата. Я должна была выйти замуж за высокопоставленного сановника, но прямо сейчас, я позволяла изуродованному убийце пить мою кровь и клеймить меня как свою собственность.
И самое ужасное — мне это нравилось. Меня пьянила его дикая, ничем не сдерживаемая одержимость. В мире фальшивых улыбок и ядовитого чая его жестокая, кровавая страсть была единственным настоящим, что у меня осталось.
Наконец, когда воздух в моих легких закончился, и я начала терять сознание от нехватки кислорода и переполнявших меня эмоций, он с трудом оторвался от моих губ.
Боюань не отступил ни на цунь. Его лоб прижался к моему лбу. Грудь тяжело, со свистом втягивала воздух. Я видела, как бешено бьется жилка на его шее. Глаза мужчины были чернее ночи, зрачки затопили радужку, оставляя лишь узкий ободок.
Его большой палец медленно, почти благоговейно скользнул по моей припухшей, кровоточащей губе, стирая алую каплю. Он смотрел на эту кровь на своем пальце так, словно это была величайшая драгоценность Империи.
Я тяжело дышала, глядя на своего ручного монстра. Моя грудь высоко вздымалась под слоями шелка. Мои шпильки сбились, волосы растрепались, падая на плечи. Я больше не была холодной и недосягаемой Пятой принцессой Лян. Я была добычей хищника, и я сама позволила ему сомкнуть челюсти на моем сердце.
Он медленно опустил руку и закрыл глаза, пытаясь успокоить взбесившуюся Ци, которая грозила вырваться наружу и уничтожить всё вокруг.
— Мы должны уйти, — прошептала, чувствуя, как дрожат мои губы от его укуса. — Если кто-то найдет тело в роще…
Боюань открыл глаза. Морок страсти медленно отступал, уступая место холодному, расчетливому разуму убийцы. Он коротко кивнул.
Мой верный страж отстранился от меня, хотя это движение далось ему с видимым трудом. Затем он снял свою верхнюю темную накидку и набросил ее мне на плечи, чтобы скрыть смятые одежды и укрыть от сырости. Запах его тела, смешанный с запахом крови, окончательно окутал меня, отрезая от остального мира.
Он не пошел проверять труп ассасина, так как знал, что его удар был смертельным. Сейчас для него было важнее всего увести меня в безопасное место, запереть в Павильоне Одинокого Лотоса и никого не подпускать.
Когда мы возвращались по бамбуковой роще, он не шел позади. Боюань шел вплотную ко мне, его рука почти касалась моей, готовая в любую секунду выхватить клинок или принять на себя удар.
В моей голове царил хаос. Законы дворца, грядущая свадьба, месть Благородной супруги Вэй — всё это померкло на фоне того, что произошло между нами. Я прикоснулась пальцами к прокушенной губе.
Я вырастила одержимого мной мужчину. Я вскормила его преданность своей добротой, а теперь эта преданность мутировала в темную, неконтролируемую жажду обладания. Он не отдаст меня Яо Чэню. Боюань не отдаст меня никому.