Страница 17 из 64
Глава 8
Болезнь отступила так же внезапно, как и началась.
Когда я открыла глаза, сквозь бумажные окна Павильона Одинокого Лотоса уже пробивались золотистые лучи утреннего солнца, рассеивая остатки серого тумана. Моя голова была ясной, а тело, хоть и слабое, больше не горело в адском пламени лихорадки.
Я повернула голову на шелковой подушке.
Сунь Боюань сидел на полу, прислонившись спиной к деревянному столбу кровати. Его глаза были закрыты, дыхание выровнялось, но лицо осунулось, а скулы заострились так сильно, что шрамы казались вырезанными в камне. Он отдал мне слишком много своей внутренней Ци. Я видела темные круги под его глазами — свидетельство того, что он не спал несколько суток, удерживая меня на краю бездны.
Я медленно приподнялась на локтях. Шорох шелка заставил его мгновенно распахнуть глаза. Никакой сонливости. Звериный инстинкт сработал быстрее, чем мысль. Увидев, что я сижу сама, он шумно выдохнул, и в его черном взгляде промелькнуло такое глубокое, неприкрытое облегчение, что у меня заныло сердце.
— Я в порядке, — мой голос еще хрипел, но в нем вернулась былая твердость. — Спасибо тебе.
Он не кивнул. Лишь медленно поднялся на ноги, возвышаясь надо мной исполинской тенью, и отступил на шаг, возвращаясь к своей роли безмолвного стража. Но после той ночи, после того, как его губы касались моей ладони, между нами исчезла последняя преграда. Мы оба знали, что эта дистанция — лишь видимость для остального мира.
Спустя три дня, когда я уже могла совершать короткие прогулки по саду, опираясь на руку Сяолин, Дворец нанес свой следующий удар.
Это случилось в час Змеи, когда солнце стояло высоко в зените. Врата моего павильона с грохотом распахнулись, впуская процессию евнухов в парадных одеждах. Впереди вышагивал старший евнух из Зала Высшей Гармонии, неся перед собой на вытянутых руках свиток желтого шелка, расшитый летящими драконами.
— Императорский указ! — пронзительно возвестил он.
Сяолин ахнула и бросилась на колени, прижимаясь лбом к каменным плитам двора. Я почувствовала, как ледяной коготь тревоги сжал внутренности. Указы на желтом шелке означали лишь одно: воля Небесного Владыки, не подлежащая обсуждению.
Я медленно опустилась на колени, расправляя подол платья. Краем глаза я видела, как Боюань, стоявший у колонны, опустился на одно колено. Его движения были тяжелыми, неохотными. Для него Император был не божеством, а кровным врагом.
— По воле Небес, Император повелевает, — затянул евнух нараспев, разворачивая свиток. — Пятая принцесса Лян Цзинъи, достигнув возраста цветения, проявила добродетель, скромность и сыновнюю почтительность. Дабы укрепить процветание Империи и вознаградить верных слуг трона, мы даруем ей благословенный союз. Пятая принцесса станет законной женой господина Яо Чэня, старшего сына Министра Правого Крыла Яо. Свадебные дары будут доставлены через десять лун, а церемония состоится в первый день осеннего равноденствия. Трепещите и повинуйтесь!
Яо Чэнь.
В глазах потемнело. Если бы я не умела держать лицо, я бы закричала от ужаса. Семья Яо была древней и невероятно влиятельной, а Министр Яо был главным союзником Благородной супруги Вэй. Но хуже всего был сам жених.
Господину Яо Чэню было за сорок. Он славился изысканными манерами, писал прекрасные стихи и… до смерти забивал своих наложниц во внутренних покоях своего поместья. Официально его предыдущие три жены «скончались от внезапной болезни». Неофициально весь Дворец шептался о его извращенной жестокости и пристрастиях, от которых стыла кровь. Отдать меня ему означало запереть меня в пыточной камере, из которой я выйду лишь вперед ногами.
Это была месть Благородной супруги. Чистая, идеальная месть. Она не могла отравить меня, не могла обвинить в колдовстве, поэтому убедила Императора, что этот политический союз укрепит власть династии. А мой отец, никогда не питавший ко мне теплых чувств, с легкостью разменял дочь на лояльность могущественного министра.
— Эта недостойная дочь благодарит Небесного Владыку за его безграничную милость, — мой голос прозвучал спокойно, хотя ногти впились в ладони до полумесяцев-следов. Я низко поклонилась, принимая из рук евнуха тяжелый желтый свиток.
Когда процессия покинула двор, я осталась стоять на коленях, невидящим взором глядя на золотых драконов, вышитых на шелке. Этот шелк был моим погребальным саваном.
Внезапно свет солнца померк, надо мной нависла тень Боюаня.
Я подняла голову. Его лицо было бледным, а глаза напоминали две черные бездонные дыры, в которых клубился первобытный мрак. Он слышал каждое слово указа. Мой страж не знал придворных сплетен, но по моему остекленевшему взгляду он безошибочно понял: этот указ — смертный приговор.
Его огромная рука дернулась к свернутому шелку в моих руках, словно он хотел вырвать указ и разорвать его в клочья. Это было бы государственной изменой.
— Нет, Боюань, — резко прошептала я, перехватывая его запястье. Его кожа была ледяной. — Одно неверное движение, и нас казнят обоих. Помоги мне встать.
Он повиновался, но я чувствовала, как дрожит от едва сдерживаемой ярости каждая мышца в его теле. В тот день он не отходил от меня ни на шаг.
Испытание на прочность наступило на следующий день.
Благородная супруга Вэй устроила неофициальную встречу в Саду Радости, пригласив меня и моего «будущего супруга», чтобы мы могли выразить друг другу почтение. Отказаться было невозможно.
Я надела парадное платье глубокого сапфирового цвета, расшитое серебряными лотосами. Сяолин густо напудрила мое лицо, чтобы скрыть мертвенную бледность. Поверх моего пояса, как знак моего статуса, висел короткий церемониальный кинжал в богато украшенных ножнах. Точно такой же кинжал, только с рукоятью из темного дерева, я вчера официально даровала Боюаню, закрепив его статус моего личного стража — чтобы он имел право носить оружие в моем присутствии.
Когда мы вошли в Сад Радости, воздух был пропитан ароматом цветущей вишни и сладких благовоний. В центральной беседке, украшенной шелковыми лентами, восседала Благородная супруга Вэй. Рядом с ней стоял мужчина.
Яо Чэнь.
Он был высок, одет в безупречный шелковый халат с вышивкой журавлей. На его бледном лице играла улыбка, но узкие глаза напоминали глаза змеи, оценивающей мышь. От него густо пахло мускусом и чем-то неуловимо приторным, похожим на запах гниющей древесины.