Страница 15 из 64
Глава 7
Говорят, что человеческое тело подобно дворцу: если стены крепки, то ни один враг не проникнет внутрь, но стоит лишь дать трещину духовному равновесию, как злые ветра немедленно ворвутся в покои.
Стычка с наследным принцем в Хранилище Свитков не прошла для меня бесследно. В тот момент, когда я стояла перед Цзянем, защищенная лишь пугающей аурой моего немого стража, я держала спину неестественно прямо. Моя воля была подобна натянутой тетиве лука, но когда мы вернулись в Павильон Одинокого Лотоса, тетива лопнула.
Отравленный чай, убитая служанка, ночной визит шпиона, столкновение с братом — яд дворцовых интриг медленно, капля за каплей, отравлял мою кровь. А сырой, пронизывающий до костей туман, клубившийся над Императорскими прудами все эти дни, завершил начатое.
К вечеру того же дня я почувствовала странную тяжесть в затылке. Воздух в моих покоях, обычно наполненный тонким ароматом сандала, вдруг показался удушливо-густым, словно перед пыльной бурей. Я сидела за низким столиком, пытаясь разобрать иероглифы в свитках, но тушь расплывалась перед глазами, превращаясь в бессмысленные черные пятна.
— Ваше Высочество, вы бледны, — голос Сяолин донесся до меня словно сквозь толщу воды. — Позвольте этой рабе принести вам горячего отвара из корня имбиря.
Я хотела кивнуть, но движение отозвалось тупой болью в висках.
— Да, Сяолин. И закрой окна. Мне… мне холодно.
Служанка поспешила выполнить приказ. Тяжелые створки захлопнулись, отсекая шум вечернего сада. Но холод никуда не исчез. Он зарождался где-то глубоко внутри, в самых костях, и ледяными волнами расходился по телу. Мои пальцы, сжимавшие бамбуковую кисть, дрожали.
Я подняла взгляд. Сунь Боюань находился в комнате. Он стоял у стены, скрестив руки на широкой груди, но его поза больше не выражала спокойствия. Его темные глаза неотрывно следили за мной. Он уловил перемену в моем дыхании еще до того, как я сама осознала свою слабость.
Я попыталась встать, чтобы дойти до постели за бумажными ширмами. Оперлась ладонями о столешницу, и в этот момент пол ушел из-под ног.
Комната резко накренилась. Бронзовая курительница, стопки свитков, испуганное лицо Сяолин — всё слилось в серый водоворот. Я не успела даже вскрикнуть, как тьма милосердно накрыла мое сознание.
Но удара о жесткие деревянные доски не последовало.
Меня подхватили. Чьи-то руки, сильные и твердые, подхватили мое падающее тело с такой легкостью, словно я была не тяжелее опавшего лепестка магнолии. Сквозь мутную пелену полуобморока я почувствовала запах полыни, чистого хлопка и едва уловимый аромат стали.
Боюань.
Его скорость была нечеловеческой.
— Ваше Высочество! — истошно пронзила тишину Сяолин. Послышался звон разбитой пиалы — служанка выронила поднос с имбирным отваром. — Боги, она горит! Я побегу во Дворец Долголетия и позову Императорского лекаря!
— Нет! — это слово вырвалось из моего горла сухим, хриплым кашлем. Я с трудом приоткрыла глаза, цепляясь непослушными пальцами за темную ткань на груди моего стража. — Никаких лекарей. Никто не должен знать.
Бледная Сяолин замерла в дверях.
— Но Ваше Высочество, у вас сильная лихорадка! Если злая Ци проникнет в сердце…
— Лекарь из Дворца Долголетия подчиняется Благородной супруге Вэй, — прошептала я, чувствуя, как слова режут пересохшее горло. — В моем отваре от простуды… случайно окажется аконит. Никого не впускай. Запри ворота павильона. Принеси… холодную воду и чистые ткани.
Сяолин всхлипнула, но ослушаться не посмела. Она метнулась прочь, шурша юбками.
Я снова закрыла глаза, обессиленно откинув голову на сгиб локтя Боюаня. Мое тело пробивала крупная дрожь, зуб на зуб не попадал от внутреннего холода, но кожа при этом пылала.
Боюань не произнес ни звука, но я кожей ощущала его напряжение. Его грудь под моей щекой вздымалась тяжело и часто, словно он пробежал десять ли без передышки. Мужчина осторожно, с пугающей для его габаритов бережностью, понес меня за ширмы.
Его шаги были абсолютно бесшумными. Он опустил меня на шелковую постель, но не убрал рук сразу. На мгновение он замер, нависая надо мной в полумраке алькова. Его дыхание коснулось моего горящего лба.
Вернулась Сяолин с медным тазом, полным колодезной воды, и стопкой льняных полотенец.
Боюань резко выпрямился, загораживая меня от служанки. Он протянул руку и властным, не терпящим возражений жестом забрал у нее таз. Затем он указал ей на дверь.
— Я не могу оставить госпожу! — возмутилась Сяолин, хоть голос ее и дрожал от страха перед гигантом. — Кто будет менять ей компрессы? Кто разденет ее? Ты — мужчина, ты не смеешь касаться ее одежд!
Боюань медленно повернул голову. В полумраке спальни его глаза блеснули так зловеще, что служанка поперхнулась собственными словами. В его взгляде читался ясный приказ: уйди или умри. Он не собирался доверять мою жизнь никому, даже преданной глупышке Сяолин. Мой верный страж помнил отравленный чай, помнил мертвого евнуха. Для него каждый человек в этом дворце был потенциальным убийцей.
— Иди, Сяолин, — с трудом проговорила я, не открывая глаз. Жар усиливался, затуманивая рассудок. — Стой на страже… у внешних дверей. Не пускай никого.
Служанка с тихим плачем попятилась и скрылась за дверью, плотно затворив ее за собой. Задвижка щелкнула и мы остались одни.
Мой павильон превратился в изолированный остров посреди бушующего океана дворцовых интриг. И на этом острове не было никого, кроме меня и моего личного демона.
Я слышала плеск воды. Боюань смочил кусок ткани и выжал его. Затем я почувствовала, как его грубые, покрытые мозолями и шрамами пальцы коснулись воротника моего верхнего платья.
По правилам этикета это было неслыханным преступлением. Раб, мужчина, снимающий одежды с незамужней принцессы императорской крови. За одно это прикосновение его должны были четвертовать на городской площади. Но в этот момент, объятая лихорадкой, я не чувствовала стыда или гнева. Я чувствовала лишь абсолютную покорность его силе.
Мужчина действовал удивительно деликатно. Ни одно резкое движение не потревожило мое больное тело. Он развязал шелковый пояс, снял тяжелое верхнее платье, оставив меня лишь в тонких нижних одеждах из белого шелка. Его руки ни разу не коснулись моей голой кожи там, где это не было необходимо.