Страница 12 из 64
Глава 6
Утро встретило Запретный Дворец густым туманом, который полз от Императорских прудов, скрывая очертания павильонов и изогнутые крыши, украшенные фигурами мифических зверей.
Я сидела перед туалетным столиком, глядя в бронзовое зеркало. Мое лицо казалось бледнее обычного, а под глазами залегли едва заметные тени. Ночь не принесла мне отдыха. Всякий раз, когда я закрывала глаза, перед моим мысленным взором всплывала одна и та же картина: исполинская фигура, выныривающая из мрака, хруст ломающихся позвонков и желтый сверток с проклятием, исчезающий за пазухой моего безмолвного стража.
Мы стали соучастниками. Эта мысль должна была вселять леденящий ужас, но вместо этого она вызывала странное, будоражащее чувство защищенности. В этом насквозь фальшивом мире, где родной брат мог подарить сестре изувеченного раба ради насмешки, а мачеха — подослать убийцу с отравленным чаем, кровь на руках Сунь Боюаня казалась мне самым честным проявлением преданности из всех возможных.
Сяолин хлопотала вокруг меня, закрепляя в моих волосах простые шпильки из темного дерева.
— Ваше Высочество, — щебетала она, стараясь не смотреть в сторону дверей, где возвышалась неподвижная фигура Боюаня. — Сегодня во Дворце столько разговоров о пропаже. Старший евнух из Зала Небесной Чистоты не явился на утреннее построение. Говорят, его постель пуста, а вещи не тронуты. Слуги шепчутся, будто духи забрали его за дурные помыслы.
Мой взгляд в зеркале инстинктивно скользнул к отражению Боюаня.
Он стоял, прислонившись широкой спиной к резному косяку. Темные хлопковые одежды делали его похожим на сгусток ночной тени, случайно забытый рассветом в моих покоях. Его лицо, исполосованное шрамами, оставалось непроницаемым каменным изваянием. Лишь когда слова о духах слетели с губ служанки, его ресницы едва заметно дрогнули.
Встретившись со мной взглядом через отражение в бронзе, он не отвел глаз. В его черных омутах плескалось тяжелое, темное удовлетворение. Духи не имели к этому никакого отношения. Всю грязную работу в Павильоне Одинокого Лотоса отныне выполнял демон, принявший облик человека.
— Меньше слушай дворцовых сплетниц, Сяолин, — спокойно произнесла я, поправляя широкие рукава своего платья цвета грозового неба. — Возможно, евнух провинился и тайно сбежал из столицы, страшась гнева своего господина. Нас это не касается. Принеси утреннюю трапезу.
Служанка поклонилась и упорхнула. Я осталась наедине со своим хранителем.
Тишина, повисшая в комнате, больше не была гнетущей. Она была плотной, насыщенной, словно воздух перед летней грозой. Я медленно поднялась и подошла к низкому столику у окна, где лежали свитки с трактатами по истории Девяти Провинций.
Я чувствовала на себе его взгляд. Он следовал за каждым моим движением, изучал изгиб моей шеи, скользил по линии плеч. Это не был взгляд слуги на госпожу. Так смотрит голодный волк на единственную добычу, которую он решил не разрывать на части, а спрятать в своей пещере от всего остального мира.
Когда Сяолин вернулась в сопровождении двух младших служанок, несущих подносы с едой, Боюань впервые за это утро сдвинулся с места.
Он шагнул вперед, преграждая им путь к моему столу. Девушки испуганно пискнули, едва не выронив фарфоровые пиалы с горячей рисовой кашей, маринованными овощами и паровыми булочками. Боюань возвышался над ними непреодолимой стеной.
— Что ты делаешь? — нахмурилась я, хотя внутри меня уже шевельнулась догадка.
Он не удостоил служанок и взглядом, его внимание было приковано к подносам. Огромная, покрытая свежими бинтами рука потянулась к еде. Служанки вжались в пол, не смея протестовать.
Боюань взял серебряную палочку, лежавшую на краю подноса. В Запретном Дворце серебро использовали для проверки пищи на наличие мышьяка и других простых ядов — металл должен был потемнеть. Но мужчина не стал проверять еду палочкой. Вместо этого он отломил кусок от каждой паровой булочки и отправил себе в рот. Затем зачерпнул немного каши и сделал глоток чая прямо из моей пиалы.
Он проверял еду на себе.
Сяолин в ужасе прикрыла рот ладонью. Поступок раба был немыслимым нарушением всех законов этикета. Пробовать пищу Императорской дочери до того, как она к ней прикоснется, мог только специально обученный старший евнух, и то лишь с помощью специальных приборов. Осквернить посуду госпожи своими губами — за это полагалась смертная казнь на месте.
Но Боюань плевать хотел на законы Империи. Для него существовал лишь один закон — моя безопасность. После случая в Саду Безмятежности он больше не собирался полагаться на волю случая. Если в этой еде таился редкий яд, не оставляющий следов на серебре — он умрет первым, но не позволит мне сделать ни глотка.
Мужчина медленно проглотил пищу. Подождал несколько долгих мгновений, прислушиваясь к ощущениям в своем теле. Затем он взял поднос из дрожащих рук Сяолин, развернулся и поставил его на мой стол.
— Оставьте нас, — приказала я служанкам, чей ужас уже грозил перерасти в обморок.
Когда двери за ними плотно закрылись, я посмотрела на Боюаня. Он стоял у стола, ожидая, пока я приступлю к трапезе.
— Если ты продолжишь в том же духе, — тихо сказала я, опускаясь на подушку, — слухи о твоем безумии дойдут до Императора раньше, чем зайдет солнце. Ты не можешь пить из моей чаши на глазах у других.
Его челюсти упрямо сжались, в черных глазах вспыхнул протест. Он не собирался отступать. В его искаженной картине мира любая чаша, любой кусок шелка, любой человек, приближающийся ко мне, представлял смертельную угрозу, которую нужно было либо устранить, либо проверить на себе.
Я взяла пиалу с чаем, из которой он только что отпил. Мои пальцы легли ровно на то место, которого касались его губы. Я увидела, как его взгляд замер на моих руках, как судорожно дернулся кадык на его горле.
Я поднесла пиалу к губам и сделала глоток. Чай был терпким, с привкусом лотоса. Но мне казалось, что я пью его дыхание.
— Хорошо, — выдохнула я, ставя чашку на стол. — Отныне ты проверяешь мою пищу. Но делай это так, чтобы никто, кроме Сяолин, этого не видел. Если ты умрешь от яда, спасая меня… кто тогда будет стоять за моей спиной?