Страница 9 из 57
Был также очень полезный ряд других свидетелей. Гиллеспи, безусловно, тщательно изучил все обстоятельства дела, даже если ему и не удалось найти решение.
Например, там была миссис Доукс, наряженная так, что просто сносило глаза, и это не преувеличение. Твидовая юбка, алое пальто, подходящая по цвету шляпка на ее обесцвеченной голове, а также бриллиантовая брошь, два бриллиантовых кольца и золотой браслет, подчеркивающие весь наряд.
На неё упал тусклый взгляд мистера Кверка, и он вздрогнул, выглядя взволнованным. Яркие цвета, казалось, действовали на него так же, как громкие звуки, и он то и дело отводил взгляд от красного пальто, словно оно причиняло ему сильную боль.
Миссис Доукс отвечала за упаковку коробки и подготовку её к транспортировке.
— Я так понимаю, в тот момент она была пуста?
Мистер Кверк задал этот вопрос, глядя прямо поверх головы миссис Доукс, и это её очень раздражило. Она не привыкла, чтобы мужчины вели себя так, будто её нет рядом. Наоборот…
— Конечно, она была пуста. И заперта…
— Откуда вы знали, что она была пуста, если она была заперта?
— Мне пришлось переворачивать её, пока я её упаковывала. Я бы заметила, если бы внутри что-то было.
— Очень хорошо. Можете спуститься…
Миссис Доукс вздрогнула головой и удалилась.
Затем появился человек с железной дороги, который приехал за ящиком на лошади и повозке. Его сапоги скрипели, а на нём был лучший костюм, который он надевал только на похороны и конные выставки. В то утро он занял три первых места и получил специальный приз на выставке в Госли и был немного в восторге от себя.
Каждый скрип этих проклятых сапог, казалось, был как кинжал в сердце мистера Кверка — настолько тяжело он это переживал.
«Чего ты такой довольный?» — раздражённо спросил он у возчика.
«Только что занял три первых места и получил специальный приз со своими лошадьми на выставке в Госли, сэр…»
«Поздравляю», — неожиданно ответил мистер Кверк, и никто не знал, почему. Коронер, однако, любил лошадей. Для него они олицетворяли те спокойные дни, когда ещё не было автомобилей, которые рвали ему нервы и отнимали время на расследование ДТП…
Извозчик — краснолицый, крепко сложенный и вымытый до блеска — ничего нового делу не добавил. Он просто забрал сундук и отвёз его на вокзал для отправки поездом.
— Он не казался вам чрезмерно тяжёлым?
— Нет, сэр. Я сам смог его погрузить, расписался за неё, получил оплату и небольшое вознаграждение… —
— Вознаграждение? —
— Ну, сэр… Э-э, обычно они… —
— А, понимаю. Чаевые. Да, чаевые… —
Больше ничего. —
Затем — сотрудники железной дороги. —
В отделе грузовых перевозок хорошо помнили этот ящик. Он не казался чрезмерно тяжёлым. Его погрузили в вагон в конце лондонского поезда, который должен был доставить её на первый этап пути.
Затем появился проводник. Это был несуразный, неуклюжий парень, который, забираясь в свидетельскую кабину, упал на четвереньки, а мистер Кверк, возвышавшийся над ним, во время последовавшей суматохи прижимал руки к лбу и ушам, после чего снова попил воды и пожевал таблетки. Мужчину с кашлем, сидевшего в задней части зала, выпроводили, и следствие продолжилось.
Джеремайя Димсдейл, кондуктор лондонского поезда, показал, что он прокомпостировал билет для мистера Гроссмана сразу после отправления из Фетлинга.
«Да. Это был билет до Лондона, сэр».
«БЫЛ билет до Лондона», — повторил мистер Кверк вслух.
«БЫЛ билет до Лондона», — повторил Джеремайя.
Смолл уже заявил, что его напарник направлялся в Лондон и, уходя, казался вполне в норме. Димсдейл подтвердил, что мистер Гроссман казался вполне весёлым и бодрым.
«Весёлым и бодрым», — писал мистер Кверк, но тут внезапно остановился. «Весёлым и бодрым?» — мрачно произнес он. «Что это вообще значит?»
Он прекрасно знал, но к этому шумному кондуктору у него возникла неприязнь.
«В полном порядке», — резко поправил кондуктор.
«Так лучше».
«Вы его больше не видели после того, как проверили его билет?»
«Нет, сэр».
«Вам это не показалось довольно странным?»
«Ну… И да, и нет, сэр».
«Не может быть и того, и другого. Да или нет?»
Кондуктор, оказавшись в затруднительном положении, ответил: «Нет».
«Почему?»
«Ну, видите ли, я прошёл по всему поезду. Понимаете? Потом остановился в первом вагоне, проверял всякую ерунду, типа…»
«Типа что?»
«Проверял всякую ерунду. Я забыл про мистера Гроссмана, понимаете?»
«Я не понимаю, мой друг, но продолжайте…»
«И я больше о нём не думал. Может, если бы я подумал, то просто решил бы, что он увидел друга и присоединился к нему в более переполненных вагонах в передней части поезда… Понимаете, я не могу следить за всеми и каждым в поезде, сэр. Раньше в таких поездах был не только кондуктор, но и билетный контролер, а теперь остался только кондуктор, понимаете?»
«Я НЕ ПОНИМАЮ, но этого достаточно», — заорал мистер Кверк. После чего Иеремия удалился, спустился по ступенькам кабины, направляясь обратно к своему поезду, и оставил коронера в состоянии нервного истощения.
«Старик Кверк сумасшедший, как шляпа. Он совершенно с ума сошёл», — вот что Иеремия рассказал своей жене тем вечером… или, вернее, ранним утром следующего дня, когда он вернулся с поздней смены.
«Не беспокойся, Иеремия», — утешила его жена, которая была такой же маленькой и толстой, как он — высоким и худым. «Это всё из-за его жены. Она его измотала своими придирками…»
Зная причуды мистера Кверка, присяжные, отобранные для оказания ему помощи, сидели на протяжении всего разбирательства как куча набитых манекенов, едва осмеливаясь пошевелить мышцей, сделать запись или даже шевельнуть волосом. Один из них чихнул, и все ожидали взрыва гнева со стороны коронера. Вместо этого мистер Кверк поднял глаза от своих записей и сказал: «Будь здоров».
«Становится всё более и более чокнутым», — сказал позже один из присяжных. «Его скоро придётся убрать. Да благословит тебя Бог, действительно!»
Слушание было отложено, и мистер Кверк был рад этому, поскольку как раз в тот момент, когда он давал указания присяжным, на улице зазвучала лира, и ему не терпелось дождаться их вердикта и поскорее уединиться в своей комнате. Там он запер дверь, открыл шкафчик и достал бутылку виски. Это было единственное, что стояло между ним и полным безумием, к которому доводили его бесконечные долги жены и её непрекращающееся ворчание.