Страница 8 из 57
Да, Смолл жил над пабом «Семь свистунов». Он был шурином Гроссмана. Он женился на сестре своего покойного напарника в качестве второй жены, а она умерла уже много лет назад.
«Они хорошо ладили друг с другом?» — спросил Литтлджон.
«О, да. Я тщательно все это изучил. Как они вообще стали партнерами, я ни за что не могу понять. Гроссман был маленьким, манерным, привередливым парнем. По своим манерам он был почти как дама. А Смолл — огромный, громоздкий грубиян, много пьёт и выглядит как драчун. Можно легко представить, как они с Гроссманом действовали друг другу на нервы, и как Смолл избавился от своего партнёра, запихнув его в дубовый сундук и отправив в путь. Но всё не так просто. У Смолла есть хорошее алиби… Расскажу тебе об этом, когда дойдем до этого…»
Полицейский участок находился в старом здании в глухом уголке напротив кладбища приходской церкви, чьи часовые удары каждые четверть часа прерывали допрос. Там как раз проходили похороны, и скорбящим приходилось изо всех сил удерживаться на ногах, борясь с сильным ветром, дующим со стороны моря. Одеяния священника развевались под прямым углом к его телу. Люди, несущие гроб шатались под тяжестью этого гроба и качались из стороны в сторону, продвигаясь к могиле. Высокие, измученные деревья окружали церковный двор, наклонившись под углом из-за ярости преобладающих ветров.
Гиллеспи с грустью посмотрел на похоронную процессию и продолжил свой рассказ.
«В магазине есть ещё одна особа. Миссис Доукс. Она — племянница Смолла от первого брака и ведёт у него хозяйство. Замужем за моряком… Офицером торгового флота. Она мне не нравится…»
«Почему?»
«О, не знаю, честно говоря. Немного надменная… и распутная. Такие мне не по душе».
Литтлджон был уверен, что они и ему не нравятся.
«Медицинская экспертиза показала, что Гроссман был мертв примерно с девяти часов вечера накануне того дня, когда его доставили в дом мисс… мисс… Адлестроп — чертовски глупое имя — мисс Адлестроп, в ящик. Причина смерти — удушье. Похоже, он потерял сознание от удара по голове и был заперт в ящике, чтобы умереть…»
«Мерзко…»
«Очень неприятно…»
Церковные часы пробили половину первого, и Гиллеспи вздрогнул, достал из бокового кармана брюк большие часы и посмотрел на них.
«Боже мой! Уже половина первого. Пора обедать. Пойдем, перекусим, а потом продолжим. Следственное заседание в два, так что, если хочешь, можем пойти туда вместе. Тогда ты получишь много информации из первых рук… Медицинской и прочей. А?»
«Мне подходит, сэр».
«Хорошо. Но есть одно «но». Давай не будем обсуждать дело за обедом, если ты не против. У меня проблемы с пищеварением, и врач говорит, что во время еды я должен расслабляться. Так что лучше сменить тему. Вы не против?»
Литтлджон ответил, что совершенно не против. Наоборот… Но про себя он вздохнул, предвкушая очень скучную встречу. Гиллеспи, судя по всему, был весьма скучным собеседником.
Они пообедали в «Голове сарацина». Их никто не беспокоил, за исключением случайных приветствий со стороны знакомых Гиллеспи, на которые он во многих случаях не отвечал, а в других — очень лаконично, ссылаясь на свою печень. Все они понимали и надеялись, что на следующей неделе всё будет в порядке, и он будет хлопать их по спине и громко отпускать шутки.
Литтлджон был приятно удивлён обедом и ещё больше — компанией Гиллеспи. Суперинтендант оказался увлечённым голубеводом в свободное от работы время, с увлечением заговорил на эту тему и заворожил Литтлджона. Он даже взял сотрудника Скотланд-Ярда под руку, подвёл к окну, показал ему старых голубей на площади внизу, занятых поиском корма среди булыжников и конского навоза, и объяснил разницу между ними и домашними голубями, пока жареная свинина остывала и становилась жирной. Затем он позвал официанта, пожаловался на еду и сумел получить взамен хорошую жареную говядину!
Эта приятная передышка так благотворно повлияла на желчные протоки Гиллеспи, что он сердечно попрощался с теми, с кем едва успел поздороваться при входе, а когда вернулся в полицейский участок, тепло похвалил некоторых офицеров за их усердие в деле, над которым они работали.
«Гасси пришёл в себя, слава Богу», — сказали друг другу констебли, улыбнулись и расслабились.
Кстати, Гиллеспи звали Августус Уилфред.
Следственное заседание прошло спокойно и аккуратно. Коронер, мистер Эммануэль Кверк, был высоким, худым и имел причудливую голову. Она была лишь немного шире его длинной шеи и заканчивалась острием, от которого бахрома пушистых седых волос расходилась, словно занавес, по шее и ушам. Он носил старомодные пружинные пенсне и выглядел очень упрямым, каким и был на самом деле. Он ненавидел шум, установил в своем зале двойные окна и дал строгие указания, чтобы судебный пристав выводил любого, кто издаст звук. Каждый раз, когда кто-нибудь кашлял или даже прочищал горло, мистер Кверк поднимал глаза и бросал гневный взгляд, что приводило его голову и шею в постоянное состояние возбуждения. В помещении царила глубокая тишина, подобная той, что бывает на собраниях квакеров, и это, в сочетании со своеобразной акустикой комнаты, еще больше подчеркивало шум, производимый свидетелями.
Мистер Кверк был окружным коронером и решил провести следствие в своей штаб-квартире, а не в Хартсбери, где наличие лесопилки прямо под окнами деревенского зала так действовало ему на нервы, что он не мог сосредоточиться на своей работе.
Заседание было кратким, за исключением показаний полицейского Пуддиффатта, которые он зачитывал с длинных листов бумаги, по-видимому, взятых с прилавка местной мясной лавки. Он составил их с помощью «Справочника полицейского» и очень гордился этим, пока мистер Кверк не раскритиковал его за многословность. Но без своей записи деревенский констебль был беспомощен, поэтому коронеру пришлось с этим мириться, что он и делал с помощью нескольких таблеток бромида, прием которых вызывал у него ужасные гримасы на лице.
Литтлджон внимательно слушал бессвязную болтовню деревенского констебля и в уме складывал картину произошедшего. Мы уже слышали всё это раньше, и пересказывать это снова в форме официального заявления Пуддифатта — скопированного кусками из «Vade Mecum» и соответствующим образом измененного под данный случай — было бы настоящей пыткой, хотя были моменты, когда констебль забывал подправить фразы из своего учебника под конкретное дело, из-за чего он время от времени путался, заставляя мистера Кверка бить себя по лбу и рвать на себе волосы.