Страница 30 из 57
— Верно. Дверь в партер ведёт только в партер и никуда больше.
— Послушайте. Допустим, я зайду в партер, смогу ли я попасть на балкон, не возвращаясь в этот вестибюль?
— Нет. Партер и балкон соединены лестницей только от входной двери. И, как я уже сказал, никто не может войти или выйти, чтобы я этого не заметил…
«Хорошо».
Швейцар выглядел облегчённым.
Снаружи раздался громкий рев, и в очереди началась давка: все пытались снова прорваться в зал.
Служащий выбежал наружу, и было видно, как он размахивает рукавами длинных рукавов среди толпы шляп и сумочек. Затем он вернулся, весь потный и растрепанный.
Ложная тревога!
«Придётся вызвать солдат, чтобы успокоить эту толпу», — сказал он. «Когда Трамбл всё-таки появится, начнутся беспорядки…»
«Не беспокойтесь о Трамбле. Пусть его линчуют, если хотят. Сколько у вас здесь сеансов?»
«Без перерыва, кроме субботы. Начинается в шесть часов по будням и идёт без перерыва до половины десятого. По субботам — два полных сеанса: в шесть тридцать и в восемь сорок».
«Значит, можно заходить и выходить, когда хочешь?»
«Ага!»
«Тогда зачем люди стоят в очереди?»
Какой вопрос! Швейцар чуть ли не плюнул от отвращения.
«Очередь всегда начинает собираться около восьми часов на второй сеанс художественного фильма. Когда заканчивается первый сеанс, многие уходят, и остаются пустые места… Понимаешь?»
Литтлджон всё это знал. Он уже слышал об этом. Много раз. Но ему просто хотелось уточнить детали.
«Ты только что сказал, что видел, как все входили и выходили, кроме тех, кто приходил непосредственно перед окончанием сеанса. Что ты имел в виду?»
«Ну, дело вот в чём. Мне приходится убирать стеклянные витрины с „кадрами“ из фильмов. Знаешь, вот эти штуки, фотографии фрагментов картин…»
Он указал рукавом, который полностью закрывал его руку, на три стеклянные витрины, висевшие на внешней стене возле главного входа.
«… Раньше мы оставляли их на всю ночь, но сейчас в городе много моряков, и они, напившись по ночам, начинают бросать пивные бутылки в картины. Поэтому босс велел изготовить витрины, которые можно убирать. Теперь я каждый вечер заношу их в кабинет босса, прямо перед окончанием сеанса».
«Где кабинет менеджера?»
Швейцар указал рукавом на приоткрытую дверь с надписью «Менеджер. Личное». Внутри по стенам висели фотографии кинозвезд с автографами.
«Где дамская комната?»
«Вон там…»
Ещё одна дверь, прямо за углом от главного входа.
Любой, кто знал о ночном распорядке швейцара, мог подождать, пока тот будет занят чемоданами, и пробраться в дамскую комнату. А потом, когда сеанс закончится, тихонько выскользнуть и смешаться с толпой, мимоходом поздоровавшись и пожелав спокойной ночи человеку в плохо сидящей униформе.
Вот и всё, что касается алиби.
Но как насчёт мотива? Он по-прежнему ускользал от них.
Внезапно изнутри кинотеатра раздался рев, сигнализирующий, что что-то произошло. Швейцар улыбнулся про себя.
«Что это?»
«Лесли Трамбл. Его впустили через один из выходов. Часть плана, понимаете?»
Литтлджон улыбнулся иронии судьбы.
Новость дошла до толпы, ожидающей снаружи. Они устроили беспорядки. Кричащий поток женщин устремился к входам, хлынул в вестибюль и ворвался в зал, словно огромный наводнение. Они уносили Литтлджона и билетера, как обломки. Плотно зажатый между ними, не в силах пошевелить ни руками, ни ногами, Литтлджон беспомощно плыл по течению. На сцене появился смуглый мужчина с волнистыми волосами, одетый в фланелевые брюки и кожаную куртку для гольфа. Из человеческой массы, скученной в зале, поднялся дикий крик ликования с ноткой рыдания.
Литтлджон застрял у одного из выходов. В исступлении он боролся с решеткой, и вдруг дверь открылась. Он оказался на свежем воздухе. Зрители стояли так плотно, что при открытии выхода вместе с Литтлджоном вылетело около двадцати женщин, словно газированная вода, вырывающаяся из сифона под давлением. Дверь закрылась, и те, кто остался снаружи, постепенно приходя в себя от опьянения, осознали, что произошло, и бросились обратно, пытаясь пробраться внутрь любыми средствами. Сквозь хлипкие стены кинотеатра всё ещё слышался рев женщин внутри. В любой момент они могли разнести это место в щепки!
Литтлджон поправил галстук и как следует надел шляпу. Быстрая прогулка по набережной пошла бы ему на пользу после всего этого.
Ветер усилился, и на море появились белые гребни волн. Солнце опустилось за облака, сгрудившиеся на горизонте, оставив красный румянец на западном небе. Рыбацкие лодки возвращались в гавань, а прилив сходил.
Литтлджон наклонился через перила набережной и смотрел на бурное море, где белые волны без устали бились о гальку и бросали свои белые гребни о камни. Он чувствовал усталость и тоску.
Где он оказался? Пока что его расследование дало очень мало результатов.
Во-первых, казалось, что мотива не было вовсе. У Гроссмана, по-видимому, не было врагов, и даже если он и не ладил со своими деловыми партнерами, не было ничего, что могло бы заставить их убить его. Ни его собственные усилия, ни усилия полиции не помогли обнаружить какую-либо вескую причину его смерти.
А вся эта история с опровержением алиби миссис Доукс в кинотеатре… Какой в этом был смысл? Все эти хлопоты и суматоха последнего часа лишь показали, что она могла войти в кинотеатр и выйти из него, оставаясь незамеченной. Зачем ей было выходить? У неё не было никаких причин желать смерти Гроссмана.
То же самое и с его напарником. Ранее в тот же день официанты и посетители бара заверили местную полицию, что Смолл провёл весь вечер в день убийства Гроссмана в курительной комнате отеля «Бэй», напиваясь до бесчувствия.
Барбара Кервен, любовница Гроссмана, тоже. Она не проявила особого горя по поводу его смерти, так что, вероятно, их отношения охладели. Если она и решила сыграть роль отвергнутой женщины, то способ расправы с бывшим любовником выбрала весьма странный. Всё зависело от того, повезёт ли Кромвелю при проверке её алиби, и шансы были десять к одному, что оно окажется убедительным.
Идея задушить человека в ящике, зашить мешок обратно, казалась, как-то по-женски, но кто знает. Все дело в целесообразности.