Развод. Пошла прочь!

Глава 54

Через неделю после истории с тестом меня накрывает новая волна сомнений. Не про Романа. Про себя. Потому что желание ребенка — это не только про любовь и будущее. Это еще и про веру в собственное право на счастье. А эта вера у меня, как выясняется, все еще не без трещин.

В субботу я еду к бабушке одна. Намечается первый снег, воздух колкий, щеки быстро розовеют. Бабушка открывает дверь, смотрит на меня, прищуривается и сразу говорит:

— Чего кислая? Мужик обидел?

Я смеюсь.

— Нет.

— Тогда проходи. Чай налью, будешь честно говорить.

У бабушки все всегда просто.

За чаем я рассказываю ей. Не все в деталях, конечно. Но про Романа, про разговоры о будущем, про свой страх, что я “не выдержу”, “не справлюсь”, “вдруг опять не туда”.

Бабушка слушает, положив ладони на стол, и потом качает головой.

— Какая же вы, молодые, все-таки любите умом там, где надо сердцем и чуть-чуть позвоночником.

— Это как?

— А так. Если мужик хороший — увидишь по делам. Если плохой — тоже увидишь. Не сразу, может, но увидишь. Только не надо заранее отнимать у себя хлеб из-за страха, что кто-то когда-то заберет тарелку.

Я смотрю на нее и улыбаюсь.

— Очень поэтично.

— Я жизненно, а не поэтично. — Она подливает мне чай. — Ты сейчас чего боишься? Что станешь счастливой, а потом это отберут? Так это всегда может случиться. Но это не причина всю жизнь жевать сухарь и делать вид, что тебе норм.

Я молчу. Потому что она, как всегда, говорит очень просто — и попадает точно в центр.

— И еще, — добавляет бабушка уже мягче. — Запомни: хороший мужик не тот, с которым ты не плачешь. А тот, рядом с которым тебе не стыдно плакать. И не страшно хотеть большего.

Я опускаю глаза в чашку. Вот он. Ответ. Не страшно хотеть большего.

С Романом мне не страшно хотеть. Страшно только старой, раненой частью меня, которая привыкла готовиться к потере. Но это не то же самое, что внутреннее “нет”.

Когда вечером я возвращаюсь домой, снег уже действительно начинается — мелкий, редкий, почти прозрачный. Роман ждет меня на кухне с супом, который, как он утверждает, “невозможно испортить, но я все равно постарался”.

Я захожу, снимаю шарф, смотрю на него — и вдруг без всякой подготовки произношу:

— Я хочу с тобой настоящую жизнь. Не осторожную демо-версию. Настоящую.

Он замирает, ложка в руке.

— Это сейчас был очень красивый способ довести меня до сердечного приступа или признание?

— И то и другое.

Он ставит кастрюлю на плиту и подходит ко мне.

— Тогда скажи еще раз. Медленнее.

Я смотрю ему в глаза.

— Я хочу с тобой настоящую жизнь. С домом. С ссорами. С ужинами. С усталостью. С собакой, которая считает мою террасу своей. С возможными детьми. Со всем. Не сразу, не по расписанию. Но по-настоящему.

Он берет мое лицо в ладони. И в его взгляде сейчас столько чувства, что у меня дрожат колени.

— Я тоже, — говорит он.

И я понимаю, что это уже не начало чего-то хрупкого. Это выбор.