Механизатор широкого профиля

Глава 25 «Сейф»

Первого марта пятьдесят четвёртого года, в девять часов утра, Клавдия Никитична Рябова открыла мне сейф колхоза «Путь Ильича», и с этого поворота ключа я перестал быть человеком, который что-то думает про сельское хозяйство, и сделался человеком, который за него отвечает.

Сейф был несгораемый, немецкой работы, с двустворчатой дверцей, чугунными петлями и облупленной зелёной краской, и стоял он в углу правления с двадцать девятого года, а откуда он в этом углу взялся, никто в деревне к пятьдесят четвёртому году уже толком не помнил, хотя версий имелось три, и все три были между собой решительно несовместимы: по одной его привезли из уездного казначейства, по другой он остался от волостного правления, а по третьей — и эту рассказывали охотнее прочих — его взяли из конторы того самого Пахомова, из дома которого потом сложили клуб.

Ключа было два. Один у председателя, второй у счетовода. Мой мне передали накануне вечером вместе с печатью, по акту, с описью в двух экземплярах, как и требовал товарищ Стожаров, — и опись эту я, между прочим, составлял сам, полтора часа, и полезнее этих полутора часов у меня на той неделе ничего не было.

Клавдия Никитична повернула ключ, потянула створку и отошла в сторону.

— Смотрите сами. Я вам буду только называть, что это такое.

Дальше я излагаю содержимое этого сейфа по порядку, в котором оно там лежало, и с цифрам — без цифр тут ничего не понять.

**Верхняя полка.**

Печать колхоза, круглая, и штемпельная подушка, засохшая до состояния фанеры.

Денег наличными — тысяча двести сорок рублей. Это был весь оборотный капитал хозяйства на девяносто шесть дворов, и хватало его, если считать грубо, на покупку одной коровы средней упитанности.

Расчётная книжка Сельхозбанка. По ней за колхозом числилась долгосрочная ссуда, взятая в сорок девятом на постройку скотного двора: остаток тридцать восемь тысяч четыреста рублей, платежи ежеквартальные, с процентами, и последний внесённый платёж датирован маем пятьдесят второго года.

То есть скотный двор, с которого мы в январе сдирали крышу и кормили ею коров, был вдобавок ко всему ещё и не выплачен: за постройку, которую мы своими руками разобрали до стропил, колхоз оставался должен государству тридцать восемь тысяч четыреста рублей, и должен был платить их частями, ежеквартально, с процентами, — а не платил уже без малого два года.

— Клавдия Никитична. А что бывает, когда не платят два года?

Она помолчала — и молчала дольше, чем за всё то утро, и я успел за это время понять, что вопрос был не пустой.

— Не знаю.

— То есть как?

— А так. Это не моя часть. Я счетовод, а не банк. — Она положила книжку на место и выровняла её по краю полки. — Я вам за четыре года не сказала ни одного слова, которого не могла бы доказать бумагой, и сейчас не скажу. Езжайте в отделение и спросите сами.

И вот это оказалось в то утро самым неприятным из всего, что лежало на трёх полках, — неприятнее и тридцати восьми тысяч, и недоимки, и пустой графы: человек, знавший в этом хозяйстве решительно всё и семь месяцев подряд отвечавший мне на любой вопрос раньше, чем я успевал его толком поставить, впервые сказал мне «не знаю» — и сказал это по делу, которое касалось меня прямо и лично, и отправил меня разбираться самому, в чужое учреждение, за двадцать вёрст, где меня никто не ждал и где я до тех пор не бывал ни разу.

**Средняя полка.**

Обязательные поставки. Задолженность по зерну за минувший год — двести четырнадцать центнеров. Задолженность по мясу — сорок один центнер живого веса, и вот тут я впервые за то утро сказал вслух нехорошее слово, потому что сорок один центнер живого веса — это примерно двадцать голов, а у нас в январе пало восемнадцать и надо было чем-то кормить оставшихся.

— Клавдия Никитична. А как это вообще платится?

— Никак, — сказала она. — Четвёртый год никак. Переносится на следующий год и там прибавляется к новому плану, и так с сорок девятого; арифметика тут простая, и кончается она тем, чем кончилась в январе.

**Нижняя полка.**

Начисленное и невыданное по трудодням за два минувших года: семьсот восемьдесят центнеров зерна.

Это, чтобы было понятно, не то, что украли, и не то, что ушло мимо книги, — это то, что людям честно начислили, записали, подтвердили подписью и не выдали, потому что выдавать было нечего.

Семьсот восемьдесят центнеров — это семьдесят восемь тонн, а если перевести их в ту единицу, в которой я к тому времени научился считать всё на свете, то есть в годовую норму хлеба на едока, в двести сорок килограммов, — то это годовой хлеб трёхсот с лишним человек.

В хозяйстве, которое я принял накануне, проживало четыреста одиннадцать душ.

**И отдельно, в жестяной коробке из-под чая, — семенное.**

Справка о засыпке семян на яровой клин пятьдесят четвёртого года. Потребно шестьсот сорок центнеров. Засыпано четыреста два.

— А остальные двести тридцать восемь?

— А остальных нет, — сказала Клавдия Никитична. — Их взять неоткуда до посевной ссуды, а посевную ссуду дают под план, а план мы четвёртый год не выполняем.

— А эти четыреста два — они какие?

Она посмотрела на меня с одобрением — впервые за утро.

— Правильный вопрос. Не знаю. Их на всхожесть не проверяли ни разу с сорок девятого. И засыпаны они из того же вороха, что и фураж, то есть с куколем. Я вам это в акте писала. Третьим пунктом.

Была там, наконец, ещё одна графа, и 'в этой графе не значилось ровным счётом ничего.

Страховой фонд кормов. Графа есть. Документа нет. Пятый год.

Я закрыл створку и посидел минуты три, а потом взял листок и сложил всё, что складывалось, переведя в зерно: в этой местности любая беда рано или поздно переводится в зерно.

Вышло тысяча двести тридцать два центнера: двести четырнадцать государству по поставкам, семьсот восемьдесят людям по трудодням и двести тридцать восемь недосыпанных в семенной фонд, без которых весной нечего будет сеять.

Годовая выдача колхоза «Путь Ильича» на трудодни — около пятисот центнеров.

То есть яма, в которую я накануне спустился по собственному желанию и при девяноста шести поднятых руках, была глубиной в две с половиной годовых раздачи, и лежала она вся, до последнего центнера, на четырёхстах одиннадцати душах, из которых сто восемьдесят с чем-то были дети.

Потом достал из полевой сумки тетрадь — ту самую, с промером дороги Кулиги — Осташино, семь заносных мест, три злых между четвёртой и девятой верстой, — и положил её в сейф на верхнюю полку.