Страница 73 из 76
Руки девать я и вправду не знал, тут в книжках не соврали. Всё остальное было устроено иначе, и устроено оно было так: в клубе к половине десятого вечера сделалось нечем дышать от махорки и мокрой овчины, лампа под потолком горела вполнакала, потому что движок на пилораме глушат в девять, сто сорок один человек четыре часа просидел на скамьях без спинок, и все они хотели теперь одного — домой, потому что завтра всем на работу, а девять из них встают в четыре утра доить.
И ещё они хотели, чтобы это поскорее кончилось, потому что за четыре часа при них сняли одного человека, поставили другого, прочли вслух четыре акта ревизии и посчитали, сколько каждому не додали за три года, — а такого рода вечер утомляет сильнее, чем работа, и всякий, кто сидел когда-нибудь в зале, где решается его собственная жизнь, знает, что после этого хочется лечь, а никак не праздновать.
Пестов объявил собрание закрытым, люди поднялись все сразу, и в узких дверях клуба, поставленного из дома раскулаченного Пахомова, немедленно образовалась пробка, в которой мне и предстояло провести следующие семь минут — самые полезные семь минут за всю мою тогдашнюю жизнь.
Кобылин прошёл мимо меня, и мы встретились взглядами, он остановился.
— Ну, Егор Кузьмич. — Он поправил шапку. — Теперь считай ты.
И вышел.
Стожаров сложил протокол и передал его учительнице, а мне сказал:
— Товарищ председатель. Копию протокола в райисполком отвезёте сами и тянуть с этим не будете. Печать принимайте по акту, с описью. Опись составьте сами и подпишите обе стороны. Вы привыкли сначала делать по-своему, а потом вспоминать как заведено. С сегодняшнего дня эта привычка вам обойдётся дороже.
Щёлкнул верхний замок портфеля.
— Поздравлять не буду. Я вас, честно говоря, жалею.
Ярцев ушёл раньше всех, ещё во время подсчёта, и я узнал об этом только на другой день.
У самых дверей меня взяла за рукав Марья Сазонова.
— Егор Кузьмич. Тонька у меня семилетку кончает. В педагогическое хочет, в область. Ей справка нужна.
Тридцать человек, стоявших в пробке, повернули головы.
Я стоял и понимал, что вот сейчас, вот в эту самую секунду, через полторы минуты после того, как за меня подняли девяносто шесть рук, начинается всё то, о чём меня спрашивала сестра.
— Марья Игнатьевна, — сказал я. — Справку выдаёт правление, а не председатель. Правление соберётся третьего числа. Приходите третьего.
— А ты — за?
Тридцать человек ждали ответа.
— Я скажу третьего, — сказал я. — При правлении и при всех.
Она посмотрела на меня и ничего не ответила, и по её лицу мне стало видно: услышала она не сказанное мною, а то, чего я не сказал.
В пробке у дверей стояли тридцать человек, и каждый из них держал в уме своего Тоньку — сына, дочь, племянника, — и каждый прикидывал, с чем к третьему числу пойдёт он сам и что ему за это будет; и я, стоя посреди этой пробки в собственном пальто, с чужой ещё печатью, которую мне даже не успели передать, отчётливо понял, что за четыре часа приобрёл не власть над хозяйством, а обязанность, глядя людям в глаза, отвечать на вопросы, ответов на которые у меня нет и в ближайшие годы не будет.
Последней из клуба выходила Клавдия Никитична. Она несла свои счёты и папку с четырьмя актами.
— Егор Кузьмич. Завтра в девять я вам открою сейф.
— Хорошо.
— Я вас предупреждаю заранее, — сказала она. — Вы там ничего хорошего не найдёте. Совсем ничего. Я четвёртый год туда заглядываю и всякий раз снова закрываю сейф.
Она поправила счёты подмышкой.
— И ещё. Спать вам сегодня надо. Завтра вы уже никому не сможете сказать «я не знал».
Домой мы шли с матерью через всё село, и мать за всю дорогу рта не раскрыла.
Только у калитки она остановилась и сказала:
— В рабочем-то я нарочно пошла. Чтоб видели, чья ты кровь.
И пошла в избу первой.
А я постоял ещё минуту у калитки.
Все они разошлись по домам и легли. Завтра они встанут в хозяйстве, где нет кормов, нет семян, нет сбруи и нет крыши.
Зато теперь у них есть председатель.