Страница 72 из 76
И зал, который до этой секунды слушал его совершенно доброжелательно, — зал не зашумел и не засмеялся. Зал просто перестал слушать, весь сразу, как будто кто-то щёлкнул выключателем.
Потому что в этом зале сидели девять доярок, которые три недели сдирали баграми солому с крыши и запаривали её в кормушки, и восемнадцать баб, которые эту солому рубили. Они знали про кормовую базу всё, что о ней можно знать. Они знали её на ощупь и по запаху.
А человек у стола сказал «наладить» — тем голосом, каким говорят о вещах, которых не трогали руками.
Он был ни в чём не виноват. Он сказал всё совершенно верно и сформулировал безупречно. Просто слова эти были не отсюда, и зал услышал это раньше, чем он сам.
Дослушали его вежливо и похлопали, и хлопали, между прочим, искренне.
Потом были вопросы ко мне, и вопросы были злые.
— Ты в МТС четыреста шестьдесят получал. Тут будешь двадцать четыре копейки получать. Долго выдержишь?
— Не знаю. Год выдержу точно.
— Восемнадцать гектаров на Гари ты испортил. Комиссия велела весной перепахать. Перепашешь?
— Нет.
По залу пошло движение.
— Как это нет? Комиссия велела.
— Комиссия велела перепахать. Я собранию скажу, почему этого делать не надо, и если собрание после этого велит перепахать — перепашу. Приказ комиссии я обжалую, а приказ собрания выполню.
— А по три ведомости, которые ты задним числом подписал, — прокуратура-то не отозвала?
— Не отозвала. Лежит.
— И что будет?
— Не знаю. Может, ничего. А может, буду отвечать. Говорю вам это сейчас, до голосования, чтобы потом не вышло, что вы выбрали человека и не знали.
И тогда встал Пров Данилыч Лыков.
Тут я должен остановиться и сказать про Лыкова отдельно, потому что без этого следующая минута не будет понятна.
В октябре на комиссии в МТС я довёл счёт по горючему ровно до десятого сентября и дальше не пошёл, хотя знал, куда он идёт. Он шёл к Лыкову. Лыков шестой год понемногу таскал горючее, брал больше для других, чем для себя, — и я его не назвал, он знал это, и с того дня мы с ним не разговаривали ни разу.
А в сентябре, когда мы подняли Гарь без оборота пласта, тот же Лыков сказал при всех Плахину: «Оно, конечно, наука. Только пахать-то за него будем мы, а срамиться перед соседями — тоже мы».
Так вот, он встал и сказал следующее.
— Я против этой его пахоты был. Я и сейчас против. Поле стоит нечёсаное, глядеть тошно, и что весной с него будет — не знает никто, ни он, ни агроном ваш.
Он помолчал.
— А только человека я знаю. Он в октябре мог одну фамилию написать и не написал. И я тут сижу, а мог бы не сидеть.
И сел.
Больше он в тот вечер не проронил ничего, и я по сей день не решил, чем это было — благодарностью, платой или тем и другим сразу. Я знаю только, что после его слов в зале стало тихо, и что тишина эта была за меня, и что заработал я её не тем, чем хотел бы.
Выступать я вышел последним.
Говорил я шесть минут, и никакой программы не излагал.
— Я не буду говорить, что подниму хозяйство. Я скажу, что будет сделано до сева и чем оно оплачено.
Первое. Крыша на скотном дворе. Солому берём с лесных делянок, лапку хвойную возим с Гари, четыре версты. За возку пишем трудодни по факту, а не по норме на кубометр. Крышу кроем в марте, до распутицы.
Второе. Сбруя. Девять хомутов на проволоке и четыре подшиты голенищем. Кожа есть в райпотребсоюзе по разнарядке, шорника нанимаем в Никольском, платим из фонда.
Третье. Ведомость выработки на стену в правлении, общая, по фамилиям, обновляется каждую субботу. Кто сколько заработал — видят все.
Четвёртое. Расценки. Платить будем за сделанное, а не за выход. Норму и расценку на каждую работу утверждаем правлением до начала работы, и меняем только собранием.
А теперь то, чего я не сделаю.
Я не привезу кормов до нового урожая. Их взять негде.
Я не рассчитаюсь с вами за пятьдесят третий год. Того, что не выдано, в амбаре нет, и взять его неоткуда.
И вот ещё что. На Гари весной полезут сорняки: при такой пахоте семена остаются в верхнем слое и всходят. Резать их надо лущильником, а лущильник в МТС один на одиннадцать колхозов. Значит, первый год Гарь будет грязная, и вы это увидите с дороги, и вам будет за неё стыдно перед соседями, как Пров Данилыч и сказал.
Тут я взял из-под стола два ведра.
— А теперь про то, зачем эта Гарь вообще нужна.
Ведра были обыкновенные, оцинкованные, и в каждом была вода.
— Двадцать четвёртого февраля я вырезал на Гари квадрат в аршин на аршин и выбрал из него весь снег до земли. И то же самое сделал на соседнем поле за оврагом, которое пахано по-старому. Снег растопил, воду слил. Вот эта — с Гари. Вот эта — с соседнего.
В первом ведре воды было по третью заклёпку. Во втором — чуть выше дна.
— Глубина снега на Гари сорок один сантиметр, на соседнем двадцать три. Держит стерня: она осталась стоять, снег в ней и сел. А под глубоким снегом земля меньше промерзает, и весной вода уйдёт в неё, а не в овраг.
Я поставил вёдра на пол.
— Я не говорю, что на Гари будет урожай. Я не знаю. Агроном тоже не знает, и он честно сказал, что не знает, и потребовал, чтобы я всё записывал. Я записываю с сентября: даты, глубину, погоду. В мае он приедет и посмотрит.
— А ведро-то зачем? — спросил кто-то от дверей.
— А затем, что это единственное, что я могу вам сейчас показать на деле, — сказал я. — Всё остальное — слова.
Голосовали в двадцать минут девятого.
Сперва правление. Семь человек. Списком.
Прошли семеро. Ветлугин. Рябова. Гущина. Пестов. Кузьмин. Мокеева.
Седьмым — Лыков.
Выдвинули с места. Я не возражал.
Потом председателя.
Встал Стожаров.
— Райком рекомендует товарища Сомова.
Прочёл ровно. Сел.
— Другие кандидатуры?
Встала Дарья Гущина. Назвала мою фамилию. Села.
Руки. Двое считают. Каждый свой ряд.
Тихо.
За Сомова — тридцать одна.
За Ветлугина — девяносто шесть.
Воздержались — четырнадцать.
Кобылин голосовал за Сомова. Поднял руку первым. Не опускал, пока считали.
Торжества не было, и я про это скажу подробно, потому что читал потом в книжках, как оно бывает: человека избирают, зал встаёт, кто-то в третьем ряду плачет, а свежеизбранный стоит у стола и не знает, куда девать руки.