Страница 63 из 76
На третий день на общем собрании членов артели Тихона Саввича Кобылина сняли с председателей, и материалы передали в прокуратуру, и он всё собрание просидел в первом ряду, не оборачиваясь, и белые его руки лежали на коленях.
Разоблачать его никому не пришлось.
Разоблачили его четыре акта ревизии — за пятидесятый, пятьдесят первый, пятьдесят второй и пятьдесят третий годы. Акты писала не она: акты подписывал Мокеев. Её в этих актах был один пункт, третий, замечание счетовода, и в четырёх актах подряд он стоял слово в слово. Все четыре лежали подшитыми в том самом шкафу, из которого она их и достала.
Ей не пришлось даже ничего говорить. Она их выложила.
Вот это, я считаю, самое страшное место во всей той зиме.
Четыре года человек писал правду в положенном месте и в положенной форме. Четыре года эта правда лежала в подшивке. И понадобилось восемнадцать павших голов, чтобы её прочли.
А теперь про то, что комиссия нашла у меня.
Нашла она следующее.
Первое. Акт от семнадцатого августа, из которого следует, что старший механизатор Ветлугин отказался обеспечить вывозку зерна. Тот самый, с дописанной влажностью.
Второе. Учётный лист от десятого августа, где причиной простоя комбайна названо распоряжение того же Ветлугина, поставившего машину на полёглый участок и продолжавшего работу после росы. Написанный, замечу, его же рукой.
Третье. Три ведомости на вывозку местных удобрений, разнесённые по пятьдесят первому, пятьдесят второму и пятьдесят третьему годам и подписанные им же. Работа выполнена осенью пятьдесят третьего года. Приписка.
Четвёртое. Восемнадцать гектаров пашни на дальнем клине, обработанных без оборота пласта в нарушение договора МТС с колхозом, без чьего-либо письменного согласия.
Пятое. Головка ножа режущего аппарата на комбайне номер четыре, кустарного изготовления, не числящаяся ни в одной номенклатуре, установленная на государственную машину без наряда. Обнаружена при зимнем осмотре, снята и приобщена. Треснувшая, между прочим: она отработала уборку, как ей и было обещано, и после уборки её никто не снял.
И шестое, самое неприятное.
Доска учёта на току и ведомости отвеса.
С восьмого августа в колхозе «Путь Ильича» появился настоящий учёт, и по нему видно, что недостача на току упала с двадцати процентов до трёх. Инспектор из области смотрел на эти цифры долго и задал ровно один вопрос:
— А кто вам мешал сделать это четыре года назад?
Вопрос был адресован не мне. Но ответ на него получался такой, что до августа пятьдесят третьего в колхозе воровали, а с августа перестали, и человек, при котором перестали, — он же и есть человек, который в октябре подписал три ведомости задним числом.
Из чего следует одно из двух.
Или он навёл порядок.
Или он навёл порядок ровно настолько, чтобы стало видно чужое и не стало видно своего.
Никто мне этого вслух не сказал.
Кроме одного человека.
Стожаров нашёл меня двадцать седьмого, во дворе правления, между заседаниями, и говорил со мной минуты три.
— Товарищ Ветлугин. У меня к вам вопрос не по протоколу, и отвечать на него не обязательно.
— Спрашивайте.
— Три ведомости за три года. Зачем?
— Бабы восемь дней вскрывали бурт под дождём. По расценке им выходило по два с половиной трудодня.
— Понятно, — сказал Стожаров. — Значит, из жалости.
— Из расчёта.
— Нет, — ответил он совершенно спокойно, без всякого торжества. — Из жалости. Расчёт — это когда вы считаете последствия. А вы посчитали только выгоду и не посчитали, что будет, если бумагу прочтут.
Он поправил портфель.
— В августе я вас предупредил, что работать нам предстоит долго. Я тогда сказал правду и сейчас скажу: вы мне интересны, потому что вы единственный в этом районе человек, который делает дело и при этом всякий раз оставляет за собой бумагу. Вы её оставляете сами. Вам никто её не подкладывает.
И ушёл, и это было самое точное, что мне сказали за ту зиму.
Гречко за три дня комиссии не сказал мне ни единого слова.
Двадцать девятого, уже после постановления, он остановил меня во дворе.
— Пал Палыч, вы…
— Молчи. — Он поднял ладонь. — Я тебя в комиссии не защищал и защищать не мог, поскольку производство в районе на мне, а падёж на моей территории. Меня самого будут слушать в области в феврале.
Он потёр шею.
— Я тебе одно скажу, Ветлугин, и больше к этому не вернусь. Ты за полгода наделал столько бумаг с собственной подписью, сколько иной за двадцать лет не наделает. И почти все они правильные. А толку?
— Не знаю.
— Вот и я не знаю, — сказал Гречко и пошёл к конторе.
Постановление вышло двадцать восьмого.
Бригаду номер два предлагалось расформировать и распределить по трём другим колхозам куста — «в связи с необходимостью укрепления отстающих хозяйств».
Опытный участок на Гари квалифицировался как самовольное отступление от агротехники, утверждённой договором, с указанием восстановить нормальную обработку весной.
По ведомостям и приписке материал выделен в отдельное производство.
Статью мне тогда никто вслух не назвал, и я её узнал позже, и узнал не от следователя, а от Клавдии Никитичны, которая знала такие вещи по должности. Сто девятая — злоупотребление служебным положением. Сто двадцатая — служебный подлог, то есть внесение должностным лицом в официальный документ заведомо ложных сведений.
Три ведомости, разнесённые по трём годам за работу, сделанную в один октябрь, — это она и есть, сто двадцатая, слово в слово, без всяких натяжек и без всякого сочувствия к моим мотивам.
Ветлугину Е. К. — до окончания проверки от должности не отстранять.
Вот эта последняя строка была хуже всех предыдущих вместе взятых, и я это понял сразу.
Не отстранять до окончания проверки — значит, работай, а мы посмотрим.
Двадцать девятого я пришёл в мастерскую и сел за свой стол, и просидел за ним часа полтора, не сделав ничего.
Спиридон подошёл, постоял и спросил:
— Головку сняли?
— Сняли и приобщили.
— Треснутая?
— Треснутая, как ты и говорил.
— Ну, — сказал Спиридон. — Я тебе тогда говорил: сними и выкинь. Ты не выкинул.
— Не выкинул.
Он постоял ещё.
— Ты не убивайся. За головку я отвечу, я её ковал.
— За головку отвечу я. Я её ставил.
— Дело такое, — сказал Спиридон и ушёл.
Больше ко мне в тот день никто не подходил.