Механизатор широкого профиля

Глава 21 «Пустые закрома»

Пятнадцатого января на скотном дворе колхоза «Путь Ильича» начали разбирать крышу.

Крыша была соломенная, крыта в сорок девятом, и солома в ней за пять лет почернела, слежалась и местами подгнила. Её сдирали баграми, стаскивали вниз, рубили и запаривали, и запаренную несли в кормушки.

Коровы её ели.

Я это пишу без всякого нажима и без желания разжалобить. Так делали. Так делали не мы одни и не в тот год единственный, и всякий, кто вырос в деревне тех лет, знает это без объяснений.

Крышу разбирают, когда кончилось всё остальное.

Скотный двор держал восемьдесят четыре коровы и шестьдесят голов молодняка.

Пятнадцатого января надой был один литр восемьсот на корову в сутки. В октябре было четыре и одна.

Я на ферме до того января бывал редко, по делу и накоротке, и знал её по бумагам. Пятнадцатого я пришёл и простоял два часа, и вот что я там увидел.

Коровы стояли. Стояли, потому что лечь и встать голодной корове тяжелее, чем простоять. У четырёх рёбра выступали так, как у коровы выступать не должны.

Доярок было девять, и среди них моя мать, двадцать второй год.

Работали они молча. За два часа при мне не прозвучало ни одного лишнего слова, кроме коротких служебных, и это на ферме, где обыкновенно стоит крик и смех, потому что бабы за работой всегда разговаривают.

Дарья Гущина, доярка, сорока лет, мать того самого Саньки, который в сентябре уехал по оргнабору, стояла у своей группы и держала в руках подойник, и подойник был пустой на треть.

— Егор Кузьмич. Ты по делу или так?

— Так.

— Тогда иди отсюда, — сказала она без всякой злости. — Тут смотреть нечего.

— Дарья Пахомовна…

— Ты пойми. — Она поставила подойник. — Мы их кормим соломой с крыши. Мы их доим, а они не дают, и мы за это получаем по трудодням, которых нету. Тут не стоять надо, тут либо корма привезти, либо не ходить. А ты корма привезёшь?

Я не привёз бы. Ни тогда, ни за весь тот месяц.

Мать увидела меня и не подошла.

Подошла она через час, когда я уже уходил, и сказала одну фразу:

— Егор. Ты сюда не ходи.

— Почему?

— А незачем, — ответила она и вернулась к своим.

Клавдию Никитичну я нашёл в правлении в тот же вечер.

В правлении топили одну печь на две комнаты, и в счетоводной от неё доставалось мало: Клавдия Никитична сидела в платке и в пальто внакидку, и пар от её дыхания над столом было видно.

— Клавдия Никитична. Мне нужен фуражный баланс за три года.

Она подняла глаза, и по тому, как она их подняла, я понял, что она этого ждала.

— За три или за четыре?

— За сколько дадите.

Она отперла шкаф, и я понял, что вопрос был не про объём работы.

То, что она достала, было не одной книгой. Это были четыре книги и папка, и она раскладывала их на столе минут пять, в определённом порядке, и было видно, что порядок этот сложился у неё давно и не сегодня.

— Садитесь, — сказала она. — Это надолго.

Дальше мы сидели до половины третьего ночи, и она объясняла, а я записывал, и к концу я понимал устройство колхоза «Путь Ильича» лучше, чем понимал устройство собственной бригады.

Излагаю коротко. Подробности тут ни к чему; нужен механизм.

Начнём с восьми процентов.

Помнит ли их кто-нибудь — те восемь процентов, которые не сходились у Клавдии Никитичны четвёртый год и про которые она сказала мне двадцать девятого июля при первой нашей встрече, что пишет их в акт ревизии третьим пунктом?

Так вот, они никуда не девались, и вся зима эта из них и выросла.

Зерно терялось между полем и книгой: на току не вешали, в амбар приходило меньше, чем уходило с поля, на семена засыпали на глаз. Каждый раз немного, каждый раз никто не виноват.

Но списать эту недостачу надо было, потому что книга обязана сходиться.

И списывали её вот как.

В колхозе есть фуражный фонд — зерно, которое идёт на корм скоту. Отпуск фуража на ферму оформляется требованием: столько-то центнеров, такого-то числа, принял заведующий фермой.

Три года подряд недостача на току закрывалась фуражом.

То есть в книгах писали, что на ферму отпущено столько-то, а на ферму приходило меньше, и разница закрывала дыру на току. Заведующий фермой требования подписывал: заведующим фермой у нас третий год стоит человек, поставленный Кобылиным. Ревизионная комиссия акты подписывала не читая, потому что председатель её — Мокеев Пётр Афанасьевич, шурин Тихона Саввича.

По книгам за три года на ферму отпущено тысяча сто девяносто центнеров.

Фактически, по подсчёту Клавдии Никитичны, — около восьмисот.

Триста девяносто центнеров.

Это, если считать грубо, годовая дача фуража на всё поголовье.

Скот три года ел бумагу.

— Клавдия Никитична. Вы это знали.

— Я это считала.

— И писали в акт.

— Третьим пунктом, — сказала она. — Четвёртый год подряд.

Она закрыла книгу и положила на неё ладонь, как делала всегда, когда собиралась сказать то, чего ей говорить не хотелось.

— Егор Кузьмич. Я вам в сентябре не показала эти цифры, и вы, я думаю, до сих пор считаете, что я вас берегла. Я вас не берегла. Я не показала потому, что не знала, что вы с ними сделаете, и боялась, что вы с ними пойдёте наверх.

— И что?

— И то, что наверху их положили бы в папку, а зимой всё равно случилось бы вот это. — Она посмотрела на меня. — Три года назад от этого был бы толк. Осенью пятьдесят третьего — уже нет. Корма не берутся из акта ревизии.

Возразить мне было нечего, и я не возразил.

Страхового фонда кормов у нас не было.

Полагалось иметь десять-пятнадцать процентов годовой потребности — на случай неурожая и бескормицы. Его не создавали ни разу с самого сорок девятого, и в актах Клавдии Никитичны это стояло вторым пунктом, над восемью процентами.

Двадцать четвёртого января пал первый телёнок.

К двадцать пятому пало четырнадцать голов молодняка и четыре коровы.

Комиссия приехала двадцать пятого, в понедельник, на двух санях.

Мороз в тот день стоял небольшой, градусов двенадцать, но с ветром, и от саней по всей улице несло конским потом и овчиной.

Приехали пятеро: Стожаров, инспектор из областного управления, зоотехник, следователь прокуратуры и Гречко, которого взяли как хозяина производства в районе, — и он всю дорогу, как мне потом рассказывал шофёр, молчал.

Работали три дня.