Механизатор широкого профиля

Дизель Д-54 при номинальной загрузке жрёт двести десять граммов на лошадиную силу в час. Пятьдесят четыре силы, загрузка на пахоте процентов восемьдесят — это девять килограммов в час, то есть литров одиннадцать. Отсюда, зная часы по тетради, получаем ожидаемый расход, и получаем его по паспорту двигателя и по собственным записям, за неимением справочника.

К полуночи сошлось по первой машине. К двум — по четырём.

— Егор Кузьмич.

— Что?

— А ежели не сойдётся?

— Тогда завтра меня снимут.

— Ой, да ладно, — сказала Дуся и придвинула лампу. — Считаем дальше.

В четвёртом часу сошлось всё.

За сорок дней бригада должна была сжечь около пятнадцати тысяч литров. Выдано было пятнадцать тысяч двести.

Расхождение — двести литров на сорок дней и восемь машин. Это, товарищи, погрешность рейки в ёмкости.

Значит, вся недостача образовалась до десятого сентября.

Двадцать четвёртого в десять утра комиссия собралась в конторе МТС.

Председательствовал участковый механик Бухалов, при нём парторг Панкратова и главный бухгалтер Зинаида Павловна Гуськова, женщина, про которую в МТС говорили, что она за девятнадцать лет не ошиблась ни разу и не улыбнулась тоже ни разу.

Читали акт. Читали докладную. Синицын сидел у стены и был серого цвета.

Потом Бухалов посмотрел на меня поверх бумаг и спросил, есть ли у бригадира что сказать.

Говорил я минут семнадцать и говорил только цифрами.

Выложил журнал заправок. Выложил тетрадь бригады. Выложил свой расчёт по удельному расходу, с часами и гектарами, на трёх листах.

— Пятнадцать тысяч двести выдано. Пятнадцать тысяч по расчёту сожжено. Двести литров разницы за сорок дней.

— Ваш расчёт основан на ваших же записях, — сказала Гуськова, не поднимая головы. — Обе книги ведёте вы.

Возразить на это было решительно нечего, и это был лучший вопрос, какой мне задали за весь тот год.

— Обе веду я, — согласился я. — Поэтому я прошу проверить их третьей книгой, которую я не веду.

И тут вошла Клавдия Никитична.

Она пришла со счетами подмышкой и с двумя прошитыми книгами, и никто её не звал, кроме меня, и права быть на комиссии МТС у неё не было никакого.

— Счетовод колхоза «Путь Ильича» Рябова, — сказала она Бухалову. — Прошу приобщить.

— На каком основании?

— На том основании, что работы, за которые списано горючее, выполнены в нашем колхозе и учтены в наших книгах.

Бухалов поглядел на Панкратову. Панкратова сказала, что протокол пишет она и что записывать будет всё.

Клавдия Никитична открыла первую книгу.

Дальше она читала полчаса, и читала точно так же, как читает акт ревизии: без единой интонации и не пропуская ни строки.

Гектары зяби по дням, по участкам, с подписями бригадиров-полеводов. Тонны навоза, отвешенные на весах, с закорючками двадцати шести человек. Возы, взвешенные в августе. Даты, даты, даты.

Ни одной из этих цифр не было в бумагах МТС. Все они лежали в колхозе, и лежали независимо, и совпадали с моими часами до последнего дня.

— Расхождений с расчётом бригадира Ветлугина не имею. — Клавдия Никитична закрыла книгу.

Гуськова первый раз за всё утро подняла глаза.

— Это, — сказала она, — первый случай на моей памяти, когда колхоз что-то подтверждает.

Постановление комиссии заняло полстраницы.

Недостача признана образовавшейся в период до десятого сентября тысяча девятьсот пятьдесят третьего года. Причиной признано отсутствие учёта отпуска горючего по второй тракторной за апрель — август. Виновным в необеспечении учёта признан бригадир тракторной бригады, действовавший в указанный период, — Шумков Аким Прохорович.

Шумков снят с должности бригадира третьей бригады приказом от того же числа и оставлен трактористом.

Заправщику Синицыну объявлен выговор.

Ветлугин Е. К. — «отметить организацию учёта, рекомендовать распространить по машинно-тракторной станции».

Представление на моё снятие Гречко порвал при мне, как и грозился, и бросил в корзину, а потом достал обратно, порвал ещё раз помельче и сказал, что так надёжнее.

Теперь про то, о чём в постановлении не написано.

Двадцать третьего вечером, за сутки до комиссии, я знал уже всё.

Знал я это не от людей и не от догадки. Я это увидел в тетради.

Когда сводишь часы с расходом по каждой машине отдельно, а не по бригаде в целом, одна машина начинает выпирать. У Прова Данилыча Лыкова на четырнадцатой за сорок дней расход шёл ровно и правильно — а вот в трёх местах цифры вставали такие, каких на пахоте не бывает. И все три раза он в те дни заправлялся из бочки на полевом стане, а не на базе.

Не сильно. Литров по двенадцать-пятнадцать сверх.

Я взял тетрадь и пошёл к нему домой.

Изба у Лыкова стоит на самом краю Кулигов, последняя перед прогоном, и в ней с сорок первого года живут он, жена, тёща и четверо детей, из которых старшему шестнадцать, а младшей четыре. Крыльцо у него подгнило с одного угла и подпёрто сосновым чурбаком, и чурбак этот, я потом сообразил, стоял там ещё в июле, когда я впервые шёл этой улицей и ни на что не смотрел.

Он вышел в накинутом на плечи ватнике, притворил за собой дверь, чтобы не выходило тепло, и стоял на крыльце, не приглашая внутрь и не спрашивая, зачем я пришёл.

— Пров Данилыч. Пятнадцатое, восемнадцатое и двадцать шестое сентября.

Он не спросил, о чём я.

Он посмотрел на тетрадь у меня в руках, потом на меня, и сказал:

— Ну.

— Сколько лет?

— С сорок восьмого.

Мы постояли.

— Себе? — спросил я.

И вот тут Пров Данилыч Лыков в первый и последний раз при мне сказал больше десяти слов подряд.

— Себе — литров пять в месяц, на лампу. — Он говорил ровно, глядя мимо меня, на прогон. — Остальное по людям. До твоей тетради из полевой бочки почти каждый день уходило ведро, иногда два. Больше всего Мокеевым: у них движок на пилораме, без керосину они дров не напилят, а дрова нужны всей улице, и мне в том числе. Фельдшерице в Никольское — у неё лампа, и ей по ночам ходить. Селивёрстовым, когда старуха умирала, я в район возил трижды, и не на своих же я дровах туда ездил.

Он переступил на подгнившей доске, и доска отозвалась.