Страница 52 из 76
— Ты меня, Егор Кузьмич, не жалей и в герои не пиши. Я и себе брал, и брал больше, чем говорю, потому что кто ж помнит по литру за пять лет. Я тебе про другое скажу. В страду ко мне почти каждый день приходили и просили. И я ни разу не отказал, и оттого меня в этой деревне держат за человека, а не за то, что я двадцать лет пашу. — Он помолчал. — Аким знал. Он с пятидесятого знал.
— И что?
— А что ему делать? Написать — меня посадят. По той статье, по которой за горсть зерна сажали, а тут не горсть. — Лыков наконец повернулся ко мне. — Он норму бригаде срезал. С шестидесяти до сорока пяти. Всем. И сказал — за перерасход. И пять лет молчал, и все пять лет его бригада на него за это злилась, включая меня.
Мы ещё постояли, и я за это время успел передумать три раза и вернуться к тому, с чего начал.
Сдать его означало вот что. Хищение горючего в таком количестве и за такой срок — это не выговор и не начёт. Это суд, и суд по статье, по которой в сорок седьмом давали годы за меньшее. Сорок один год, четверо, младшей четыре.
Не сдать его означало другое. Значит, кто-то другой ответит вместо него, а кто именно — я к тому вечеру уже понимал.
— Я тебя не сдам, — сказал я.
— Знаю, — ответил Лыков. — Ты потому и пришёл. Спросить-то ты мог и во дворе.
Шумкова я встретил двадцать пятого во дворе.
Он шёл с планшеткой, которую ему теперь носить было незачем и которую он всё равно носил, и остановился сам.
— Поздравляю, Егор Кузьмич. Второй раз за два месяца.
— Аким Прохорович.
— Да ты не мнись. — Он застегнул планшетку. — Всё правильно вышло. Учёта я не вёл, за это и снят. Тут спорить нечего, тут я сам виноват.
Он посмотрел на меня и сказал единственное, что я от него в жизни услышал не по форме.
— Ты ведь знаешь.
Я молчал.
— Знаешь, — повторил Шумков спокойно. — Ты бы иначе на комиссии не остановился на десятом сентября. Ты бы дальше пошёл, у тебя всё было в руках. А ты не пошёл. — Он поправил ремень. — Ну, значит, теперь и ты знаешь, каково это — знать и молчать. Я пять лет знал.
Он пошёл к воротам и от ворот сказал, не оборачиваясь:
— Носи. Оно тяжелее, чем кажется.
Больше мы с Акимом Прохоровичем ни разу за весь тот год не говорили ни о чём, кроме нарядов, и он ещё три с половиной года ходил трактористом в третьей бригаде, и работал хорошо, и не сделал мне ни одной подлости, из чего я заключаю, что он был человек лучше меня.
Через неделю по МТС пошёл разговор.
Разговор был короткий и никем вслух не произнесённый: что Ветлугин на комиссии остановился ровно там, где ему было выгодно, и что своего он покрыл.
Возразить на это, товарищи, было нечего.
Я действительно остановился там, где мне было выгодно. И своего действительно покрыл. А то, что человек этот таскал горючее по большей части не для себя, — обстоятельство, которое в акте не пишется и в разговоре не помогает.
Репутация у меня после того октября сделалась другая, и почувствовал я перемену не сразу, а по мелочам. Первой была самая незначительная: в мастерской при мне перестали замолкать.
До комиссии я был выскочка, которого держит директор, и при таком человеке разговор сворачивают. После комиссии я стал человеком, который умеет считать и своих не сдаёт, и при таком человеке разговор продолжают, а иногда и начинают. Для работы это, если разбираться, много лучше. Для всего остального много хуже, потому что за такую репутацию платят вперёд и наличными, а счёт приносят потом и не тебе.
Тот, кто своих не сдаёт, рано или поздно оказывается должен всем своим сразу.