Механизатор широкого профиля

Глава 17 «Недостача»

Инвентаризацию на нефтебазе назначили на двадцатое октября, и назначили её не мне.

Нефтебаза Осташинской МТС — это четыре цистерны на бетонных сёдлах, насос, будка и утоптанная в мазут земля, на которой к октябрю не растёт уже ничего. Мазут этот в холод твердеет и хрустит под сапогом, а стоит солнцу вылезти — отпускает, и тогда сапоги на нём вязнут. Пахнет там дизельным топливом так плотно, что запах этот к концу дня стоит уже во рту, и обедать после базы человек идёт без всякого удовольствия.

Про это я узнал накануне вечером, от Синицына, который подошёл ко мне у мастерской, потоптался и сказал, глядя в сторону:

— Егор Кузьмич. Вы завтра приходите.

— Куда?

— На базу. Замер будут делать. — Он совсем отвернулся. — Я вам ничего не говорил.

Замер делали с восьми утра.

Меряли рейкой по всем трём ёмкостям, потом сводили с приходом по накладным и с расходом по требованиям, и работали три человека до половины второго, и я стоял и смотрел, и ко мне за всё это время никто не обратился.

К двум был готов акт.

Недостача дизельного топлива по второй тракторной с первого апреля по двадцатое октября — две тысячи двести сорок литров.

Это, если совсем грубо, полторы месячных нормы одной машины. Не мешок и не ведро. Такое количество не проливают.

Двадцать первого утром меня вызвал Гречко.

Перед ним лежали три бумаги: акт замера, докладная бригадира третьей тракторной бригады товарища Шумкова и ещё одна, которую я разглядел не сразу.

— Садись.

Я сел.

— Читал акт?

— Читал.

— Тогда читай это.

Докладная была на полторы страницы и написана хорошо — я и в июле отмечал, что Аким Прохорович пишет лучше, чем говорят про него в мастерской.

Смысл её сводился к трём пунктам.

Первое: с десятого сентября бригада перешла к бригадиру Ветлугину, и с этого же числа в ней заведён новый журнал заправок, а прежние журналы отсутствуют.

Второе: отсутствие журналов за апрель — август делает невозможным установление периода образования недостачи.

Третье: за весь период материально ответственным по бригаде числится заправщик Синицын, а распорядителем — бригадир, и в настоящее время бригадиром является Ветлугин.

Ни одного обвинения. Ни одной оценки. Три факта, каждый из которых верен по отдельности.

— Ну? — сказал Гречко.

— Аким Прохорович не написал, что журналы за апрель — август он в июле забрал у Синицына сам.

— А ты это докажешь?

Я промолчал, потому что доказать этого не мог. Синицын говорил мне про это в сентябре, но говорил во дворе, наедине и не под запись, и требовать от него повторить это на комиссии значило подставить человека, у которого на руках эта самая недостача и висит.

— Вот и я про то, — сказал Гречко.

Он взял третью бумагу и подвинул ко мне.

Это было представление на снятие с должности бригадира тракторной бригады № 2 Ветлугина Е. К. Незаполненное. Без даты.

— Написал утром, — сказал он спокойно. — Пока не подписал.

Дальше был разговор, который я пересказываю почти дословно, потому что в тот день я впервые понял, из чего сделан Пал Палыч Гречко.

— Павел Палыч. Вы считаете, что это я?

— Нет.

— Тогда почему представление?

— А ты думаешь, кто-нибудь наверху спрашивает, что я считаю? — Гречко потёр шею. — Слушай сюда. Двадцать четвёртого комиссия. В комиссии участковый механик, парторг и бухгалтер. Комиссия установит недостачу — она уже установлена, акт есть. Дальше комиссия обязана указать виновных. Если она укажет заправщика — с него взыщут, а он получает четыреста рублей и у него трое. Если она никого не укажет, дело уйдёт в район, и в районе укажут за неё, и укажут по должности. По должности виноват бригадир. Действующий.

— То есть я.

— То есть ты. — Он посмотрел мне в глаза. — И вот тебе моё слово, Ветлугин, чтоб ты потом не удивлялся. В июле я тебя прикрыл. В августе я твой акт от уполномоченного положил в папку и никуда не отослал. А тут я тебя прикрыть не могу, и не потому, что не хочу. Тут недостача горючего в две с лишним тысячи литров, и это уже не разбор в красном уголке.

Он придвинул к себе представление и положил на него ладонь.

— Три дня, — сказал он. — Комиссия двадцать четвёртого, в десять. Если ты к десяти покажешь, что при тебе недостачи нет, — я эту бумагу порву при тебе. Если не покажешь — подпишу и отдам, и это будет самое малое, что с тобой случится.

Три дня я считал.

Считал по ночам, в бригадирской выгородке, где к октябрю уже топили, и топили железной печкой, от которой в двух шагах жарко, а в четырёх стынут ноги. Керосин в лампе был плохой, фитиль коптил, и к утру в носу делалось черно.

Считать пришлось с трёх сторон разом, и объясняю с каких.

Первое — журнал заправок, заведённый мной десятого сентября с чистого листа. В нём стояло, сколько, кому, на какую машину, под чью подпись и с каким остатком в баке. За сорок дней — пятнадцать тысяч двести литров, выданных по бригаде.

Второе — тетрадь бригады, которую с пятнадцатого сентября вела Кораблёва. В ней стоял всякий час: рабочий, переездный, ремонтный и простойный, по каждому человеку и по каждой машине, записанный в тот же день.

Третье — и вот тут мне впервые в жизни пригодилось то, что я делал в августе совсем для другого.

На току колхоза «Путь Ильича» с восьмого августа висела доска учёта, а с восемнадцатого стояли весы, и всякий воз, уходящий с тока, был взвешен и записан, и под каждой строкой стояла закорючка возчика. Осенью к этому прибавились ведомости по вывозке навоза — триста сорок тонн, отвешенных на тех же весах.

То есть в колхозе лежала независимая от МТС запись того, сколько работы моя бригада на самом деле сделала.

Гектары зяби. Тонны вывезенного. Возы.

Сводить это с горючим я сел двадцать второго вечером, и Дуся Кораблёва села со мной, потому что одному человеку такое за ночь не поднять.

— Егор Кузьмич, а мы чего ищем-то?

— Мы ищем, когда оно утекло.

— Дык оно ж утекло, и всё.

— Оно утекло в какие-то дни, — сказал я. — В книге дней нет, а в твоей тетради дни есть. Если сойдётся с десятого сентября — значит, утекло до.

Дуся подумала и сказала своё «ой, да ладно», после которого она обыкновенно говорила серьёзное:

— Тогда я вам не по бригаде считать буду. Я по машинам буду.

И это оказалось лучшей мыслью той ночи. Значения её я тогда не понял; понял через сутки.

Считали мы так.