Страница 35 из 76
Глава 12 «Итог в мешках»
Про то, что мы победили, я узнал из чужой тетради.
Двадцать шестого августа последняя подвода ушла с тока, и на этом уборка зерновых у нас кончилась. Никто ничего не объявлял, красного флага над правлением не подняли, митинга не было. Бабы разошлись по домам, Мишка увёл четвёртую машину на усадьбу МТС, а я к вечеру пришёл в правление за нарядами на озимый сев и застал Клавдию Никитичну за подведением итога.
Она подводила его так, как делала всё: молча, не поднимая головы, роняя костяшки счётов короткими сериями и записывая после каждой серии одну цифру.
— Готово? — спросил я.
— Готово.
— Покажете?
Клавдия Никитична отодвинула тетрадь на середину стола и развернула её ко мне, и это было, если считать по-настоящему, первое, что она сделала для меня добровольно и без всяких условий.
В тетради было две колонки.
Слева — прошлый год, справа — нынешний, и написаны они были одна против другой, строка в строку, потому что иначе она их писать не умела.
Намолочено и оприходовано: четыре тысячи четыреста центнеров — четыре тысячи девятьсот сорок.
Сдано государству по зачёту пункта: две тысячи шестьсот сорок — две тысячи восемьсот десять.
Строчку про сдачу надо пояснить отдельно, потому что за ней стоит последняя неделя августа. После той бумаги, где нам объявили наш собственный темп плановым, вывозить пришлось не меньше прежнего, а больше — и вытянули мы это единственным способом: Дудник ночную приёмку не закрыл. Ремнёв возил в темноте всю последнюю неделю, грузили ему тоже в темноте, и повышенный план оказался выполнен ровно тем приёмом, за который его и повысили.
Семенной фонд: тысяча сорок — тысяча сорок.
Фуражный: триста восемьдесят — триста восемьдесят.
Страховой: прочерк — сто.
И последняя строка, ради которой всё остальное и пишется.
Остаётся к выдаче на трудодни: триста сорок центнеров — шестьсот десять.
Я посидел над этими двумя числами дольше, чем следовало.
Триста сорок центнеров прошлого года при сорока двух с половиной тысячах выработанных трудодней дают восемьсот граммов зерна на трудодень. Эту цифру я услышал от неё же двадцать девятого июля и носил потом в голове, как носят в кармане камешек, чтобы не забыть, зачем живёшь.
Шестьсот десять центнеров дают килограмм четыреста тридцать.
Не втрое и не в десять раз. Меньше чем вдвое. Ради прироста, двенадцать женщин две недели не разгибались на току, встал и был поднят комбайн, кузнец извёл последний свой рессорный лист, шофёр две ночи не спал, а на мне повис акт, лежащий теперь в райкоме.
И всё-таки это было больше, чем в прошлом году, и больше, чем в позапрошлом, и больше, чем когда-либо в этом колхозе за все годы, какие Клавдия Никитична помнила.
— Клавдия Никитична. А отчего разница?
Она забрала тетрадь обратно.
— Не знаю.
— Как не знаете? Вы же считали.
— Я считала, сколько. — Она положила ладонь на страницу. — Отчего — это уже не счёт, это объяснение, а объяснение всякий пишет своё. Кобылин напишет, что руководил. Стожаров напишет, что нажал. Вы напишете, что доска и весы. Проверить нельзя ни одного, потому что второго такого года у нас нет и не будет. Я в тетради объяснений не пишу.
Спорить тут было нечего, и правой я её признаю по сей день, хотя мне в ту минуту очень хотелось, чтобы она написала про доску.
Своё объяснение я, конечно, всё равно составил, про себя, и вот оно, а читатель пусть верит ему ровно настолько, насколько привык верить людям, объясняющим собственный успех.
Тонн двадцать пять мы вытащили с тока — из тех, что раньше расходились между возом и книгой, потому что воз никто не мерил. Тонн шесть — на приёмке, где скидка упала с восьми процентов до полутора, после того как рожь две ночи ворошили и веяли. Ещё сколько-то — на дальнем клине, который в прошлые годы уходил под дождь, а в этом не ушёл, потому что молотили ночью. И ещё сколько-то — в Мокром углу, где комбайн стоял двое суток вместо двух недель.
Сложить всё это точно нельзя. Клавдия Никитична права.
Но если хотите знать, во что складывается работа хозяйственника, то вот именно в это: в кучу мелких величин, каждая из которых в отдельности выглядит смешно, и ни одну из которых нельзя доказать по отдельности.
Наутро я пошёл к Кобылину с двумя бумагами.
Первая бумага — проект постановления правления о выдаче натурального аванса. Написала мне его Клавдия Никитична за десять минут и без единого вопроса, из чего я заключил, что она этот текст сочинила давно и держала на случай.
Вторая была докладная в район об итогах уборки. Четыре страницы, цифры, сроки, ни одной хвалебной фразы.
— Егорушка! — обрадовался Тихон Саввич. — А я как раз про тебя думал. Садись.
— Тихон Саввич, я ненадолго. Вот докладная в район.
Он взял, полистал и заметно оживился, а дойдя до последней страницы, поднял на меня глаза, и впервые за всё наше знакомство в его взгляде появилась осторожность.
Внизу докладной было написано: «Председатель правления колхоза 'Путь Ильича" Т. С. Кобылин».
Моей фамилии в бумаге не стояло нигде.
— Это как понимать? — спросил он.
— Так и понимать. Вы председатель. Итог по колхозу подписывает председатель. В районе иначе и не примут.
Он молчал, и я его понимаю: человеку, который двадцать лет ждал подвоха, довольно трудно с ходу поверить, что подвоха нет.
Подвох, разумеется, был, и лежал он на столе рядом.
— И вот второе. Постановление правления о натуральном авансе. Из расчёта килограмм зерна на трудодень, выработанный с первого января. По колхозу на двадцать пятое выработано двадцать девять тысяч трудодней, значит, двести девяносто центнеров. Это шесть процентов намолоченного при уставном потолке в десять-пятнадцать. Правление собрать сегодня, выдавать с завтрашнего.
Тихон Саввич посмотрел на постановление, потом на докладную, потом опять на постановление, и я видел, что взвешивает он их на руку: совесть в этом деле у него не участвовала.
— Три года не выдавали, — сказал он наконец.
— Знаю.
— А если зимой не хватит?
— Не хватит и так. Разница в том, что сейчас люди увидят зерно, а зимой они увидят пустой амбар в любом случае.
Он ещё подумал.
— Ладно, — сказал он и придвинул к себе чернильницу. — Собираю на четыре часа.
Вот и вся сделка.