Механизатор широкого профиля

Глава 6 «Разбор»

Час для разбора выбрали грамотно, и сообразил я это не сразу, а много позже: суббота, четыре часа дня.

Четыре часа дня в субботу — время, когда работа кончена, люди умыты и никуда не спешат. В это время человека можно разбирать долго и обстоятельно, и никто не станет посматривать на дверь. Если бы меня разбирали в понедельник утром, всё вышло бы вдвое короче и вчетверо мягче.

В красном уголке стояли лавки в четыре ряда, стол под красной скатертью и графин, — тот самый обязательный графин, который в те годы полагался всякому столу, за которым что-нибудь решали, и из которого никто никогда не пил. Над столом висел плакат про подготовку к уборке, и с плаката на нас глядел механизатор с чрезвычайно уверенным лицом.

Народу набилось человек сорок, и это, я вам скажу, многовато для разбора по одному-единственному начёту.

Потом уже я понял, отчего столько. Разбор — единственное в те годы зрелище, которое показывали бесплатно и без предупреждения. Кино привозили раз в неделю и не всегда, радио передавало то, что положено, а вот на разборе всякий раз выступал живой человек, и никто заранее не знал, чем это кончится. По части неожиданности с разбором могли соперничать только похороны.

Пришли все, кому было интересно, и все, кому было положено, и разделить их я бы не взялся.

В первом ряду сидела Кораблёва с тетрадью на коленях — сидела прямо, с тем выражением, с каким сидят люди, приготовившиеся защищать не тебя, а своё. Тюрин стоял у стены, привалившись плечом, и за весь вечер не переменил позы ни разу. Мишка топтался у двери и страдал заметно больше меня: он то садился, то вставал, то принимался объяснять соседу, что Егорка-то, между прочим, машину поднял, и сосед кивал, и Мишка снова садился.

Спиридона не было. Он на собрания не ходил никогда и объяснял это тем, что от них железо тупится.

За столом сели трое: Гречко посередине, участковый механик Бухалов слева и парторг Зоя Матвеевна Панкратова справа.

Про Зою Матвеевну надо сказать отдельно.

Она была фронтовая медсестра, лет сорока пяти, с коротко стриженными седеющими волосами, и в станции её не любили ровно за то, за что стоило бы уважать: она говорила по существу. Человек, который на собрании говорит по существу, ломает всем удовольствие, потому что собрание — это ритуал, а в ритуале по существу говорить не полагается.

— Начинаем, — сказал Гречко. — Панкратова, ты пиши.

— Пишу.

— И это самое… пиши поаккуратнее.

— Я всегда пишу аккуратно, Павел Павлович, — отозвалась Зоя Матвеевна. — Оттого меня и не любят.

— Слушали: о начёте на тракториста Ветлугина Егора Кузьмича по акту от двадцать четвёртого июня. И второе — докладная бригадира тракторной бригады номер два товарища Шумкова о самовольном снятии узлов с закреплённой техники. Оба вопроса разбираем вместе, чтоб два раза не собираться.

Тут я в первый раз за день понял, что дело серьёзнее, чем я думал.

Разбирать вместе — это значит связать. Начёт сам по себе был делом обыкновенным: сгорел мотор, взыскали, живи дальше. Докладная сама по себе тоже была не бог весть что: снял узлы без наряда, получи выговор. А вот вместе они складывались в человека, который сперва загубил казённую машину, а потом принялся разбирать остальные, — и такой человек уже не разгильдяй, а нечто похуже, для чего в те годы имелись слова, которые вслух произносить не хотелось.

Красный уголок МТС — комната в двенадцать шагов, со скатертью, графином и портретами. Скатерть в тот день была та самая, красная, с чернильным пятном в углу, которое не сходило года с сорок восьмого, и по этой скатерти я потом и высыпал стружку. Пахло в комнате нагретой пылью от сорока человек и немного одеколоном: Бухалов брился по субботам.

Первым читал Бухалов.

Читал он ровно, без выражения, и в его исполнении акт звучал почти уютно: «…вследствие допущенной халатности… ущерб определён в сумме…» — знакомые слова, слышанные мной уже дважды.

Потом встал Шумков.

Говорил он хорошо. Я это признаю без всякой иронии: за две недели я успел решить, что он глуп, и в тот вечер убедился, что ошибся.

— Товарищи. Я на Ветлугина зла не имею, — начал он, и это была правильная первая фраза. — Парень молодой, парню хочется себя показать. Я не про это. Я про имущество.

Он раскрыл планшетку.

— Двадцать первого числа он вывел из строя машину. Это факт, это актом установлено. Дальше. С двадцать первого по двадцать третье июля он с посторонними людьми, без наряда и без моего ведома, снял с закреплённой за бригадой техники узлы в количестве… — он заглянул в планшетку, — штук тридцати, а может, и поболее. Точно не скажу, учёта они никакого не вели. Что за люди — я не знаю. Кто отвечает — тоже не знаю. Наряда нет, значит, и спросить не с кого. А техника закреплена за мной, и отвечаю за неё я.

В зале зашевелились, и это было плохое шевеление.

Мужики хмыкали, но хмыкали одобрительно: рассуждение выходило понятное и в общем справедливое. Всякий, кто хоть раз в жизни за что-нибудь отвечал, знает эту тоску — когда у тебя на балансе имущество, а распоряжаются им помимо тебя. Тут Шумков говорил чистую правду, и это играло ему на руку.

— Я вот чего боюсь, товарищи, — закончил Шумков совсем просто. — Сегодня он тридцать узлов снял. А завтра чего? Сегодня без наряда, а завтра как?

— Двадцать восемь, — раздалось из первого ряда.

Все обернулись.

— Двадцать восемь, — повторила она и подняла тетрадь. — Не тридцать и не поболее. Двадцать восемь, и все до одного записаны: который узел, с какой машины снят, кем и в котором часу. Могу зачитать.

— А ты кто такая, чтоб считать? — спросил Шумков.

— Учётчица, — ответила Кораблёва. — Меня Ветлугин посадил считать, я и считаю. А то, что до него меня считать не сажали, так это, Аким Прохорович, не моя вина.

Он сел, аккуратно закрыв планшетку. В зале подались вперёд.

Гречко повернулся ко мне.

— Ветлугин. Тебе есть что сказать?

Сказать мне было что, и не одно.

Про горючее, например. Про то, что норму нашей бригаде срезали в мае с шестидесяти литров на выезд до сорока пяти «за перерасход» и что перерасход этот считает один человек — тот самый, который сейчас закрыл планшетку и сел. Я про это думал всю неделю и в четверг сходил на нефтебазу посмотреть заправочный журнал.

Журнала мне не показали. Сказали, что он у бригадира.

Вот поэтому про горючее в тот вечер я смолчал: предъявлять на разборе то, чего ты не видел, — самый верный способ выйти оттуда вруном. И я начал с машины.