Страница 11 из 68
Принцип был незамысловат: диск создавал направленное магнитное отталкивание от любой металлосодержащей породы под ногами, забирая на себя часть веса при каждом шаге. Не левитация, конечно, — скорее ощущение, будто идёшь по чужой, более снисходительной планете, которая решила сделать тебе скидку на гравитацию.
Рюкзак придавал неимоверную тяжесть, новые мышцы трещали, адаптируясь к нагрузке и сопротивляясь притяжению этого ада. Каждый шаг давался с трудом, но я чувствовал, как модифицированное тело постепенно привыкает к новым условиям.
Сделав с сотню шагов, я оглянулся на свой искореженный корабль, наполовину вошедший в землю.
«Пришло время узнать, что скрывается на этой планете,» — произнес я, направляясь к далеким зеленым пятнам на горизонте.
Первые полчаса пути дались тяжелее, чем я ожидал, несмотря на все хвалёные модификации. Грунт под ногами оказался коварным — внешне плотный, спекшийся в корку, он то и дело проседал на полступни, будто шёл я не по камню, а по застывшей, но всё ещё не до конца уверенной в себе лаве. Антигравитационные диски в подошвах честно отрабатывали своё назначение, но даже они не могли полностью компенсировать тот факт, что моё тело — пусть и перестроенное, пусть и усиленное — всё ещё было непривычно тяжёлым для самого себя, как костюм с чужого плеча, который вроде бы и сел нормально, но локти жмут.
Ландшафт менялся медленно, но неотвратимо: серо-коричневые скальные плато постепенно сменялись более изломанным рельефом — глубокими трещинами, из которых тянулись тонкие струйки пара, и редкими каменными образованиями, больше всего похожими на оплавленные свечи исполинских размеров. Я старался обходить трещины по широкой дуге — мало ли что пряталось в их глубине, а проверять на собственной шкуре желания не было ни малейшего.
— Знаешь, — пробормотал я себе под нос, ни к кому особо не обращаясь, — будь я туристическим агентом, я бы назвал этот маршрут «Экстремальное сафари: смерть гарантирована, впечатления незабываемы».
Каждые несколько минут я ловил себя на том, что прислушиваюсь к тому самому низкому гулу — он не пропадал, лишь менялся интенсивностью, будто планета подстраивала громкость в зависимости от того, насколько внимательно я слушал. Стоило отвлечься на что-то другое, гул словно затихал на грани восприятия; стоило снова сосредоточиться — и он возвращался, тягучий и ровный, как чьё-то медленное, терпеливое дыхание где-то под коркой грунта.
«Может, это просто тектоническая активность, — попытался я успокоить себя в очередной раз. — Геотермальные процессы, выход газов, обычная для молодых вулканических планет картина. Никакой мистики, никакой биологии. Просто камень, который немного шумит.»
Сам себе я, разумеется, не поверил ни на грамм. После пяти часов в медбоксе и того самого равнодушного взгляда где-то под собственными рёбрами рациональные объяснения звучали уже не очень убедительно — даже для меня, человека, который всю жизнь предпочитал держаться подальше от мистики и поближе к простым, понятным фактам вроде «эта штука стреляет» или «эта штука взрывается».
Примерно через час пути я выбрался на небольшую возвышенность и позволил себе короткую передышку. Отсюда открывался вид на добрую половину окрестностей: моя разбитая шлюпка осталась далеко позади, превратившись в тёмное пятно на фоне выжженной земли, а впереди, насколько хватало модифицированного зрения, тянулась всё та же безрадостная мозаика камня, пара и редких зеленоватых вкраплений на горизонте — моей цели, если её вообще можно было так назвать на таком расстоянии.
Я достал из рюкзака флягу с водой — не местной, разумеется, а захваченной из аварийных запасов шлюпки — и сделал несколько глотков. Вода показалась странно безвкусной, будто новые рецепторы, заточенные под анализ местной химии, попросту не находили в ней ничего интересного и потому докладывали мозгу скучное, пресное «ничего особенного».
— Не самый вдохновляющий момент для философских размышлений, — сказал я вслух, окидывая взглядом горизонт, — но всё же. Час назад я был обычным помятым контрактником, мечтающим разве что о горячем душе и нормальной еде. Теперь я синий, чешуйчатый, вижу тепло сквозь камень и слышу, как дышит планета. Должность повысили, зарплату забыли упомянуть.
Я усмехнулся собственной шутке — больше по привычке, чем от настоящего веселья, — и поднялся, закидывая рюкзак повыше на плечи. Передышка закончилась; зелёные пятна на горизонте не собирались приближаться сами по себе, а долгий путь только начинался.
Спускаясь с возвышенности, я обратил внимание, что небо над головой снова сменило оттенок — теперь оно отливало уже не грязно-фиолетовым, а каким-то болезненным медным, будто местное светило клонилось к закату, хотя по моим самым приблизительным расчётам с момента посадки прошло от силы несколько часов. Возможно, сутки здесь были короче земных. Возможно, причина крылась в чём-то совсем другом — например, в облачности, которая сгущалась к горизонту плотными, почти осязаемыми клубами. Проверить это было решительно нечем, кроме как продолжая идти и наблюдать.
Воздух становился ощутимо прохладнее с каждым новым километром, и я не сразу понял, радоваться этому или насторожиться: с одной стороны, духота отступала, дышать становилось легче даже моим новым лёгким; с другой — стремительное падение температуры на чужой, плохо изученной планете редко означает что-то хорошее. Я плотнее запахнул остатки изодранного скафандра, хотя толку от него, как от мёртвому припарок, оставалось немного — больше психологическая броня, чем настоящая защита.
— Если тут ещё и снег пойдёт, — пробормотал я себе под нос, — буду считать это личным оскорблением со стороны мироздания.
Спустя ещё какое-то время идти стало немного легче — то ли организм окончательно приноровился к новой гравитации, то ли я просто слишком устал, чтобы продолжать жаловаться даже самому себе. В воздухе появился новый запах, едва уловимый среди серы и горячего камня — что-то отдалённо похожее на влажную землю после дождя, с горьковатой ноткой, которую я никак не мог опознать. Зелёные пятна на горизонте, до этого казавшиеся скорее обещанием, чем реальностью, теперь приобретали более чёткие очертания: не просто цветовые разводы, а нечто, действительно напоминающее растительность — низкорослую, спутанную, расползающуюся неровными пятнами по складкам местности, словно мох, которому хватило наглости вырасти на раскалённой сковородке.