Шёпот Трясинного царства

Глава 5

Лохматый пёс размеренно тащил повозку, высунув язык. На западе уже садилось солнце, и среди густых елей и сосен сумерки сгущались мгновенно, как чернила в воде.

Мальчик лежал на спине в телеге и смотрел в узкую полоску неба между макушками деревьев, наблюдая, как последние огненные облака тают над красными кронами.

– А долго нам ещё ехать? – спросил Бертрам, ощущая, как знакомый, детский страх ночи подползает к горлу. Моюм всю дорогу молчал, и от этой тишины, от надвигающегося мрака стало не по себе. Ночью происходят страшные вещи. Он знал это теперь наверняка.

– Не больше получаса, – ответил Кесс, не оборачиваясь. – Дорога уже идёт на подъём. Скоро выедем на гребень, и увидишь Долину.

Они ехали ещё несколько минут под мерный скрип колёс.

– А ты знаешь, я ведь бывал в деревне моюмов, – заговорил Бертрам снова, чтобы заглушить тишину. – Когда был маленький. Родители ездили к вам за фруктами и овощами, если наш урожай подводил. Мама особенно любила ваши груши. Говорила, они сладкие, как мёд с орешками.

Кесс слегка повернул голову, его уцелевшее ухо дрогнуло.

– Помню. Сорт «осенняя хрусталька». Моя сестра Лисвер… она за ними ухаживала. – Голос его сорвался на имени, стал тише и грубее. Он замолчал, будто захлопнул невидимую дверь.

Наступила тишина, снова густая и тяжёлая, но теперь Бертрам слышал в ней нечто иное. Этот срыв голоса, эта внезапная шершавость – они были до мучительности знакомы. Так звучал собственный голос у него в горле, когда кто-то неосторожно спрашивал о маме. Так он садился, будто в нем ломалась какая-то струна, и дальше можно было только молчать, зажав всё внутри.

Мальчик прикусил губу, глядя в темнеющий полог ветвей над головой. Он не собирался говорить об этом. С кем угодно, только не с этим угрюмым, колючим моюмом, у которого на поясе висел меч. Но то знакомое, живое и ранимое, что прорвалось в голосе Кесса, потянуло за собой его собственную боль, как крючком.

– Моя мама… – слова вырвались сами, тихо и неловко. Бертрам тут же пожалел, но остановиться уже не мог. – Моя мама тоже умерла. Прошлым летом. Упала с лошади.

Он выпалил это быстро, будто сбрасывая с плеч горячий груз, и замер, ожидая ничего – ни жалости, ни неловкого молчания, которое обычно следовало за такими признаниями. Он просто не смог слушать эту боль в другом, не отозвавшись своей. Это было бы нечестно.

Кесс не обернулся. Его спина, прямая и жёсткая, не дрогнула. Только его уцелевшее ухо, острый кончик которого виднелся из-под капюшона, слегка повернулось назад, в сторону мальчика. Он долго молчал, так долго, что Бертрам уже решил, что всё испортил, и отвёл взгляд.

– Мне жаль, что так случилось, – вдруг тихо сказал моюм и снова умолк.

– Мой отец... Он сильно горевал, – слова снова полились сами собой. – Он винит себя. Говорит, что это из-за того, что не правильно подковал лошадь.

Тишина между ними перестала быть колючей, а какой-то приглушённой. Бертрам вытер ладонью нос и посмотрел вперед, на тёмный затылок Кесса.

– А она… Лисвер… – осторожно начал мальчик, не зная, можно ли спрашивать.

– Её убили, – отрубил Кесс, и его голос снова стал жёстким, как кремень. – В западных землях, где живут крокодоксы. – Он резко дернул вожжами, будто отгоняя навязчивую мысль, и Бертрам чуть не свалился когда повозка ускорилась.

Остаток пути они ехали молча, но эта тишина уже не пугала мальчика. И даже лес, что до этого казался мрачным и опасным, теперь стал спокойным.

Вскоре они выехали на открытое место – гребень холма. Внизу, в лощине, уже тонули в сизой вечерней дымке огоньки деревни Васильковой долины. Кесс свернул с дороги в чащобу, остановив повозку под огромной, разлапистой елью и спрыгнул на землю.

– Здесь подождёт, – сказал он, привязывая Собаку к толстому стволу. – Он пёс спокойный, но в деревне будет только мешать. И лаять может. Здесь с ним ничего не случится.

Они оставили собаку, мирно улёгшуюся под повозкой, и двинулись дальше пешком по старой тропе, огибавшей поселение с востока.

Уже совсем стемнело. В окнах домов, словно светлячки, зажглись жёлтые точки – свечи и масляные лампы. Путники шли по самому краю, за последними огородами, где пахло дымом и прелой ботвой.

– Мы что, воры какие-то, что так крадёмся? – прошептал Бертрам, цепляясь за край плаща Кесса, чтобы не споткнуться в темноте о корягу.

– Нам не нужно лишнее внимание, – отозвался моюм, и его голос в шелесте листьев звучал призрачно. – Я уже больше месяца как здесь не живу. Для остальных мы с Лисвер… просто пропали. Так проще.

Кесс резко остановился и замер, втянув воздух. Пальцем он ткнул вперёд, в темноту.

– Пролазь между досок, – он наклонил голову мальчика, и тот нащупал в непроглядной черноте прореху в старом, покосившемся заборе у самой земли. Ползти пришлось на ощупь, сквозь колючую малину и сухую крапиву.

Как только Берт поднялся на ноги с другой стороны, мягкие, но твёрдые пальцы толкнули его в спину.

– Не стой. Иди вперёд – к дому. Который без огня.

Мальчик, стиснув зубы, побежал к большому тёмному силуэту, едва видному на фоне чуть более светлого неба, и остановился, лишь когда ботинок ударился о деревянный порог. В этот миг Кесс вытащил из-под плаща небольшой масляный фонарь, щёлкнул крышкой – и тусклый луч света вырвался наружу, осветив бревенчатые стены. Он затащил Бертрама внутрь, прикрыв сломанную дверь, висевшую лишь на одной нижней петле.

– Вы жили здесь с Лисвер? – «Вот это разруха…» – подумал мальчик, оглядывая заброшенный дом. Воздух внутри был холодный и влажный, с запахом прелого дерева.

– Жили, – коротко бросил Кесс и быстро вошёл в просторную, пустую горницу. Он поставил фонарь на пол, и луч света выхватил из мрака поваленный стол, осколки посуды, слой мусора на половицах. – Только ничего не трогай. А лучше посматривай в окно – чтобы никто не шёл сюда.

Моюм выпустил когти и с лёгким скрежетом начал поднимать одну из досок пола. Бертрам, стараясь не шуметь, осматривал содержимое комнаты. Сломанная лютня, смятые листы бумаги с непонятными стихами и нотами, разбитые ракушки, раскрашенные речные камушки, кусочки фарфора и цветного стекла – всё это лежало под ногами, как после урагана. Среди этого беспорядка что-то слабо мерцало в свете лампы.

Одна доска с глухим стуком отлетела в сторону, и Кесс тихо выругался.

– Здесь пусто, – пробурчал он и принялся за следующую.