Страница 38 из 76
Гости жадно набросились на еду. Ели молча. Только ножи да вилки стучали. Мальчишка уплетал за обе щёки, собакен хрустел огурцами, а моюм с равнодушными глазами отрывал куски мяса и жевал медленно, глядя куда-то в пустоту.
Элира довольно улыбнулась. Таких довольных едоков нечасто встретишь.
Когда с ужином было покончено, гости разбрелись по комнатам. Элира отправила младших сестёр спать – те заспорили было, но она прикрикнула, и они, шушукаясь, уползли наверх.
В зале осталась только она.
Полночь давно минула. Элира вытирала столы мокрой тряпкой, смахивала крошки, переставляла кружки. В таверне было тихо, лишь где-то за стеной похрапывал Киран да потрескивали угли в очаге.
Скрипнула лестница.
Она обернулась. Моюм – тот самый, с равнодушными глазами – спускался вниз, осторожно переставляя деревянную ногу по ступеням.
– Не спится? – спросила Элира негромко.
Он покачал головой, подошёл к столу, сел на лавку. Молча смотрел куда-то в сторону. Потом перевёл взгляд на стену.
Элира проследила.
Лютня. Висела там всегда, сколько она себя помнила.
– Я днём приметил, – тихо сказал он. Голос у него был низкий, хрипловатый. – Всё думал о ней. Уснуть не мог.
Она помолчала, потом подошла к стене, сняла лютню и протянула ему.
– Сыграй, если хочешь.
Он взял лютню осторожно, будто живую. Пальцы у него были грубые, в шрамах и мозолях. Но когда он тронул струны – звук вышел чистый, нежный, совсем не такой, какого ждёшь от таких рук.
Элира замерла с тряпкой в руках.
Сначала он играл медленно, неуверенно, будто вспоминал что-то давно забытое. Пальцы путались, останавливались, начинали снова. Но с каждым тактом они двигались всё увереннее, и скоро музыка полилась ровно, спокойно, как ручей в низине.
Мелодия была простая, деревенская. Элира узнала её с первых нот – «Осенняя тыква», песня про сбор урожая, которую пели ещё её бабки. Она присела на край столешницы, поправила подол василькового платья и стала тихо подпевать.
Моюм не смотрел на неё. Глаза его были закрыты или опущены вниз, она не разобрала в полумраке. Но пальцы не останавливались.
Когда песня кончилась, он заиграл следующую. «Утренняя улыбка» – Элира улыбнулась сама себе и подхватила. Потом «Звонкий смех». Потом «Танец на берегу». Она помнила их. Все эти старые песни, что пели в деревнях за кружкой браги или вечером у костра. Откуда он их знал – мохнатый, угрюмый, с глазами, полными боли?
Она не спрашивала.
Они сидели в пустой зале, при свете догорающих углей, и играли. Вернее – играл он, а она тихо напевала, и голос её вплетался в струнный звон так естественно, будто они делали это тысячу раз. Час пролетел незаметно, будто его и не было. Они не проронили ни слова. Только музыка. Он начинал мелодию, она узнавала и подхватывала.
Когда он закончил, в зале повисла тишина. Такая полная, что слышно было, как потрескивает остывающий очаг.
Моюм поднял голову и утёр глаза тыльной стороной ладони.
Он повесил лютню на стену, постоял немного, глядя на неё. Потом повернулся к Элире – но смотрел будто сквозь неё, куда-то далеко-далеко.
– Спасибо, – сказал он тихо и мягко.
И пошёл наверх. Деревянная нога стучала по ступеням. Тук. Тук. Потом стихло.
Элира долго сидела неподвижно, глядя на пустую лестницу. Потом перевела взгляд на лютню. Та висела на стене, как всегда. Но теперь казалась другой.
– Странный ты, – шепнула она в пустоту. – Хороший, но странный.
Она встала, задула последнюю лампу и ушла спать. Ночь прошла тихо, без происшествий.
Утро выдалось ясным – лучшее, что можно пожелать для дальней дороги.
Элира вышла на крыльцо, кутаясь в шерстяную шаль. За ночь тракт остыл, и от травы тянуло сыростью. Во дворе уже стоял экипаж – не новый, но крепкий, с дверцами, окошками и запасным колесом, притороченным сзади. Киран похлопывал по крупу одной из двух лошадей, что-то негромко объясняя вознице – сухопарому мужичку с обветренным лицом.
Гости спускались один за другим. Собакен стучал тростью и покрикивал на мальчишку, который что-то забыл в комнате. Тот умчался обратно. Моюм с серо-голубыми, совсем как у неё самой, глазами вышел последним, прихрамывая сильнее обычного.
– Экипаж до Прощальной равнины, как просили, – Киран кивнул на повозку. – Возница толковый, дорогу знает. Через три дня будете на месте.
– Спасибо, – буркнул собакен и полез внутрь.
Моюм остановился рядом с Элирой. Посмотрел прямо в глаза. Молча протянул свёрток серой бумаги.
– Это для особого случая, – сказал он тихо.
Элира развернула обёртку и ахнула.
Бутылка. Тёмное, чистое стекло, длинное горлышко, глубокая выемка на донышке. Сквозь стекло угадывался густой, тёмно-рубиновый цвет. Горлышко запечатано сургучом, на нём герб – скрещённые мечи и дубовая ветвь. Личный погреб самого лорда Арвина.
Она подняла глаза. Моюм смотрел на неё, и впервые за всё время на его лице было что-то похожее на улыбку.
– Спасибо, – выдохнула Элира.
Он кивнул, отвернулся и сел в повозку.
В этот миг из дверей вылетел мальчишка, задыхаясь и прижимая что-то к себе. Забрался следом, высунулся из окошка и помахал Элире. Она улыбнулась, помахала в ответ.
– Счастливой дороги! – крикнула она, когда экипаж тронулся.
Последней высунулась лохматая рука – собакен махнул на прощание. Потом показалась голова мальчишки, но он уже смотрел вперёд, на дорогу. Экипаж свернул на тракт и покатил на юг, поднимая за собой невысокий шлейф пыли.
Элира постояла ещё немного, глядя вслед, потом развернулась и пошла в дом.
В зале было тихо и пусто. Киран занялся делами во дворе, сёстры ещё спали. Элира присела на табурет у стойки, снова развернула свёрток.
Такие бутылки она видела только раз в жизни – когда старый купец из столицы останавливался у них и хвастался, что пил такое вино на приёме у самого короля. Он тогда сказал: одна такая бутылка стоит больше, чем весь их трактир вместе с конюшней.
Элира поставила бутылку на полку за стойкой – на самое почётное место, рядом с морскими звёздами и старыми масками. Погладила пальцами прохладное стекло.
Рядом стоял её детский рисунок – выцветший, с обтрёпанными краями. Бородатый старик в помятой остроконечной шляпе и его дрессированный медвежонок, на голове которого красовалась корона из шишек и фазаньих перьев.