Страница 29 из 76
Глава 12
Кесс вышел из общей трапезной, когда солнце только показалось из-за крыш. В желудке ещё грела утренняя каша, в сумке лежали две горячие булки и кольцо копчёной колбасы – леди София сунула их ему в дорогу со словами: «Чтобы сыт был твой путь домой». Но Кесс шёл не домой.
В комнате, перед тем как выйти, он нашёл под одеялом бутылку красного вина, когда вернулся из умывальни. Рядом лежала записка, сложенная вчетверо. Буквы на ней были неровные:
«Приведи Соломона. Никому не говори».
Кесс сунул бутылку в сумку, записку – смял и бросил в очаг. Он спустился во двор, миновал конюшни, вышел к восточным воротам. Сторож у калитки спал, свесив голову на грудь. Кесс проскользнул мимо него, даже не замедлив шаг.
Золотой тракт тянулся на юг – когда-то давно, говорят, его жёлтый песок блестел на солнце. Но шли годы, песок потускнел под дождями и ветрами, стал серым.
Кесс шёл, глядя под ноги. Он вдруг вспомнил старую легенду, будто каждый удачливый купец, проходя по этой дороге, бросал в песок золотую монету – плату за свою удачу. Говорили, кто найдёт такую – тому и богатство перейдёт.
«Глупости», – подумал он, и перевёл взгляд вдаль.
Уже к полудню Кесс миновал первую деревню, к вечеру – вторую.
В первой, прямо на улице, мужики рубили свиные туши. Тяжёлые топоры вгрызались в мясо, раскалывали кости. Две телеги, гружёные доверху, уже отъехали в сторону Чернокамня, поднимая пыль. Кровь текла по утоптанной земле, смешиваясь с грязью.
Во второй деревне праздновали какой-то осенний праздник. Вдоль улиц на заборах висели цветные ленты, дети бегали, наряженные птицами, махали самодельными крыльями из лыка и перьев. Мужики в новых рубахах толпились у бочек с брагой, женщины выносили на столы горячие караваи и кувшины с молоком. Кто-то жарил на углях яблоки – они шипели, лопаясь, и воздух тянуло сладостью.
Кесс шёл не останавливаясь, и к вечеру разбил лагерь в осиновой роще, недалеко от реки Лисья. Так он мог слышать убаюкивающие звуки неспешного течения воды и шелест осоки, растущей вдоль берега.
Кесс распалил костёр и поджаривал кусок пшеничной булки над огнём. А пока булка румянилась, он медленно жевал жёсткую дорожную колбасу.
Вдруг слева зашуршала трава, тихо треснула ветка. Кесс перестал жевать и оглянулся, положив руку на ножны, что лежали рядом на одеяле. Он всмотрелся и увидел, как в темноте сверкнули два жёлтых глаза и тут же пропали.
«Волк? – Кесс выплюнул колбасу, вытащил меч и встал на ноги. – А может, это голодная рысь или разъяренный барсук?»
Два огонька снова появились, замерцали вместе с костром. Кесс пригнулся и не двигался. Тихо наблюдал.
Ночной зверь стал медленно приближаться, и моюм укрылся за пылающим огнём, не сводя глаз.
– Разрешите погреться у костра, милый господин, кхе кхе, – голос утонул в булькающем кашле.
– Ты кто? – громко спросил Кесс, держа перед собой меч.
В темноте раздался жидкий утробный звук, словно кого-то вырвало. И светящиеся глаза приникли к земле.
После долгой паузы глаза снова посмотрели на моюма.
– Я Гримси, кхе кхе, – ответил хрипящий голос. – Хочу лишь погреться у костра. Я замёрз и выбился из сил.
«Собакен... – догадался Кесс. – Но почему он ползает у самой земли?»
– Ты ранен? – спросил моюм темноту. – Подойди, только медленно. Или ползи. Как тебе угодно.
Огонь осветил чёрную длинную пасть, потом показалось тощее туловище, покрытое насквозь промокшей льняной попоной, от которой тянуло речной тиной и холодом. Собакен полз на четвереньках, широко раздвигая в стороны слишком длинные конечности, словно какой-то дрожащий паук. От такого зрелища шерсть на спине Кесса встала дыбом.
– Что с тобой случилось? – спросил он.
– Я нырнул в реку, спасая моего господина, кхе кхе, – с хрипом ответил собакен. – Можно я погреюсь у огня?
– Садись, – сказал Кесс. Потом звонко всадил меч в ножны и повесил их на пояс. – У меня есть жареный хлеб.
Но Гримси принюхался, ткнулся мордой в траву, подхватил оброненный кусок колбасы и тут же проглотил.
«Никаких манер», – подумал Кесс.
– И хлеб сойдёт, господин, – собакен принял в зубы предложенную булку и поклонился. Потом улёгся у костра и начал жевать.
Проглотив последний кусок, Гримси свернулся в клубок по-собачьи, хотя его развитые конечности всё равно торчали в стороны. И почти сразу он провалился в крепкий сон.
«Пусть лучше спит у огня – на виду, чем за спиной бродит в темноте, – решил Кесс. Этот собакен не казался опасным. Скорее жалким. – Сегодня нужно выспаться, а уж завтра, если будет мешаться, прогоню».
Моюм свернул одеяло под собой в некое подобие гнезда и поплотнее укутался в шерстяной плащ. Сумку с припасами положил рядом. Потом прильнул спиной к осине и уснул, не снимая руки с эфеса меча. Костёр догорал, воздух наполнился горьковатым дымом.
Следующим утром Кесс проснулся и не обнаружил рядом Гримси.
«Ушёл?»
Но собакен вышел из высокой травы, виляя чёрным хвостом. На серой попоне налипли колючки и пух рогоза, края были мокрыми от росы. Он неуклюже передвигал руками и ногами, неся в зубах жирного селезня, потом выплюнул птицу прямо возле ног Кессингера.
– Это на завтрак, хозяин, – Гримси склонил голову и посмотрел на утку. – У него сломано крыло. Лёгкая добыча.
– Я тебе не хозяин, – после паузы ответил моюм и поднял селезня. – Сейчас мы поедим и каждый пойдёт своей дорогой.
Собакен тревожно заерзал по земле.
– Я не могу быть один – мне нужна стая, – заговорил он тонким голосом. – Как небо не может жить без солнца, как кость – без мяса.
Кесс вынул небольшой остро наточенный нож и принялся за птицу.
– Гримси, а ты почему ведёшь себя как... пёс? – спросил моюм, отрезая изумрудную голову.
– Это моя стая. Моя семья. Там я вырос. Я всегда был псом, – почти с гордостью ответил собакен. – И у нас был хозяин. Он говорил со мной, дал мне имя. Он всех нас любил.
– Я ничего не понял, – буркнул Кесс.
Гримси пошевелил пальцами в траве, будто перебирал невидимые нити. Потом нахмурился и заговорил медленнее:
– Я жил с другими собаками. Но они молчали. А я научился говорить, слушая людей. Хозяин называл меня умным псом.
– Только ты не пёс, – поправил Кесс.
Собакен склонил голову к самой земле.
– Те люди тоже так сказали, когда увидели меня. Они грозили позвать стражу. И тогда хозяин выгнал меня.
– Неудивительно... – Кесс уже ощипывал утку.