Страница 21 из 76
Она повернулась к Кессу, и её лицо снова стало серьёзным, сосредоточенным. Взгляд её утратил рассеянность и стал острым, почти колющим.
– Теперь пойдём, – сказала она без предисловий. – Мне нужно тебе кое-что рассказать. Не здесь.
Она развернулась и пошла прочь от ожившей и вновь уснувшей лошади, не проверяя, идёт ли он следом. Кесс, кинув последний взгляд на неподвижный механизм, последовал за ней.
Она привела его в свои личные покои. Комната, служившая ей чайной и кабинетом одновременно, походила на гнездо лесной феи, устроенное в каменном дворце. На столе, рядом с фарфоровым сервизом, лежали её причудливые коллекции: перья птиц, разложенные по оттенкам от вороньего сизого до охры, гладкие речные камушки, собранные в узор, похожий на спираль галактики, и несколько сухих стручков, из которых она, по-видимому, выковыривала семена. В углу, на подушке, дремал старый, косматый кот.
Селиция сидела, поджав под себя ноги на большом кресле. Она не пила чай, а медленно крутила в пальцах кусочек горного хрусталя, ловя им солнечных зайчиков и наблюдая, как они прыгают по стенам. Её взгляд был отрешённым, но не пустым – он был наполнен внутренним созерцанием, непонятным для посторонних.
– Ты пришёл, – сказала она, не глядя на него. Голос был тихим, отстранённый. – Я послала письмо с фарфоровой голубкой. Это хороший знак.
Кессингер, сидя на низкой табуретке, кивнул. Его рука неловко обхватывала тонкую ручку чашки.
– Ты писала, что нужна помощь, – медленно сказал он и сделал глоток малинового чая.
Селиция наконец перевела на него взгляд. Её глаза были огромными, тёмными, и казалось, они вбирали в себя весь солнечный свет, не отражая его назад.
– Это про подвал. В мыловарне у Красных мостков. Там держат девочку. Смуглую. Ей больно. Она плачет тихо, потому что если громко – её бьют.
Кесс насторожил уши. Мыловарня у Красных мостков – гнилое место на окраине, куда свозили падаль. Не место для девочек.
– Кто её держит? Зачем?
– Не знаю. Но она там. Я видела, когда мы ехали из храма. Карета сломалась. Я пошла погулять и заглянула через забор. Она смотрела на меня из щели в решётке. Я подняла два пальца, вот так, – Селиция подняла руку с растопыренными указательным и средним пальцами. – Она так же сделала. Это был код.
– Это не код, Селиция. Это просто два пальца.
– Нет, – упрямо покачала головой принцесса. – Это был код. Я знаю. Родители говорят, я несу чушь. Что я всё выдумываю. Что в подвалах бывают только крысы и старое тряпьё. Но я не выдумала. Ты мне веришь?
– Хорошо, – сдался Кесс. – И что с той девочкой?
– Я позвала вас с Лисвер, чтобы вы ей помогли, спасли из подвала, – вдруг Селиция резко обернулась и оглядела чайную. Её взгляд, полный глубокой растерянности, скользнув мимо Кесса, устремился куда-то в пустой угол комнаты. – А где... где Лисвер? Я же написала, чтобы вы пришли вдвоём. Мне казалось… – её голос дрогнул. – Мне казалось, она была в парке. Рядом с тобой.
По спине Кесса пробежал холодок.
– Я прибыл один, – медленно ответил он, пододвигая чашку к себе и предвкушая следующий вопрос.
– Должно быть, мне показалось... – девочка снова уставилась на солнечного зайчика, бегущего по шкуре спящего кота и тихо добавила, – почему она не пришла?
Кессу захотелось поскорее закончить эту часть разговора.
– Она умерла, Селиция. Её убили, – ровным тоном сказал он и пригубил чашку, глядя на фарфоровый чайник в центре стола.
Принцесса резко встала с кресла, скинув на пол подушку. Кот проснулся и недовольно фыркнул. Она сделала несколько шагов к окну, которое выходило на ульи, где с утра до вечера гудели пчёлы.
Она смотрела на них, а её плечи начали мелко-мелко дрожать.
– Лисвер пела пчёлам, – сказала она голосом, в котором что-то надломилось. – Говорила, что они танцуют под её песни. Они теперь… они теперь будут танцевать в тишине.
Она обернулась к Кессу. На её лице не было слёз, но оно было искажено такой острой, ощутимой болью, что Кессу захотелось отвести взгляд. Её губы дрожали, а в глазах стояло всепонимающее отчаяние, которое иногда посещает тех, кто видит мир слишком ясно.
– Она смеялась звонко, – прошептала Селиция. – Как стеклянные колокольчики, когда ветер дует с юга. Я любила слушать. Это был… правильный звук. В мире много неправильных звуков. Скрип, рёв, лязг. А её смех был правильным.
Она подошла к столу и взяла одно из перьев – ястребиное, серое с чёрными полосами.
– Она дала мне это. Сказала, что оно падает по-особенному, кружится, как в танце. Я смотрела на него, когда мне было слишком шумно в голове.
Перо дрожало в её руке.
Кесс поднялся и подошёл к девочке. Не прикасаясь.
– Она любила тебя, принцесса. Говорила, что ты слышишь музыку, спрятанную в мире.
Селиция наконец подняла на него глаза. В них не было слёз, а только что-то похожее на дождь перед грозой – тяжёлое, тёмное, не пролившееся.
– И я любила её, – сказала она просто, констатируя факт. – Без неё мир стал… пустым. И неправильным.
Она положила перо обратно на стол, аккуратно, рядом с чашкой.
– Пей чай, Кесс. Он остывает. А остывший чай – это как недопетая песня.
– Мне нужно уйти, – тихо добавила она, поднявшись. Её движения были резкими, будто внутреннее напряжение требовало выхода. – В мою комнату. Там... там тише.
Она вышла, не обернувшись, оставив Кесса одного в тяжёлом, осевшем молчании, нарушаемом лишь мурлыканьем кота. Он допил чай, глядя на застывшие на стенах солнечные зайчики. Через какое-то время дверь бесшумно приоткрылась, и в неё скользнула служанка в простом чепце и переднике.
– Господин, – почти прошептала она, опустив взгляд. – Ваши покои готовы, вещи уже там. Если вы последуете за мной, я провожу вас.
Его отвели в небольшую чистую комнату в восточном крыле. Всю оставшуюся часть дня Кесс провёл в одиночестве, разглядывая узоры на гобеленах и слушая отдалённые звуки дворца.
Ночь опустилась тёмная и холодная.
Он проснулся от стука. Негромкого, но отчётливого – будто кто-то костяшкой пальца ударил в дверь один раз. Сердце Кесса ёкнуло. Он вскочил с кровати, нащупал в темноте свой короткий меч и масляный фонарь на прикроватном столике. Щёлкнул крышкой – тусклый луч выхватил из мрака резные ножки стула и узор паркета.