Ветер перемен

Глава 12. Духи королевы

Художник удивился, сощурился, чтобы разглядеть внизу лицо окликнувшего, и ахнул:

– Дядя Франциск? Подождите!

Он кубарем слетел с лесов:

– Осторожнее, малыш Рикки! – добродушно усмехнулся архиепископ, всматриваясь в его восторженные, обрамлённые тёмными ресницами глаза. Нет, не юноши, молодого мужчины, почтительно опустившегося перед ним на одно колено.

– Хотя не такой уж ты и малыш, скоро головой крышу пробьёшь! – пошутил он. – Рассказывай, как ты. Хотя подожди!

Заставив художника встать, он подвёл его к узенькому окну, больше напоминавшему бойницу, и нахмурился.

То, что архиепископ сначала принял за клок паутины, запутавшейся в волосах Франческо, блеснуло серебром.

– Ты... – он обессиленно провёл рукой над головой племянника.

– Я знаю, – понимающе улыбнулся Франческо. Глаза его из детски восторженных стали печальными.

– Постой, сеньора Альба...

– В лучшем из миров, экселенс.

Архиепископ пошатнулся.

– А твои братья и сёстры?

– Тоже. Я остался один, дядя Франциск.

– Говори, – попросил архиепископ, ссутулившись.

– Всё просто, – голос Франческо звучал ровно, но сухо, как если бы он по памяти перечислял брату-келарю список инструментов, необходимых для работ. – Спустя два года после того, как вы уехали во Францию, обнаружилось, что мы очень долго не платили по счетам в различных лавках. Сначала мама распродавала свои костюмы, лошадей. Потом старшим братьям пришлось искать работу. Нашли в Арагоне. А потом... – он чуть пожал плечами, рассматривая леса с преувеличенным вниманием, – ну вы же в курсе, распри с оросительной системой? Там столько людей полегло.

Архиепископ был не в курсе, но кивнул, не желая прерывать Франческо.

– А потом эта треклятая эпидемия.

Усилием воли Франческо перевёл взгляд с лесов на собеседника. В его глазах не было слёз. Только кадык художника пару раз странно дёрнулся.

– Я тогда учился в монастыре. Может, потому и спасся, но это я понял уже потом. А сначала… Как одержимый, корпел над трудами сэра Роджера Бэкона, надеясь найти тот самый рецепт чудодейственного эликсира. Я не знал, что уже поздно, – тихо закончил он и замолчал, теребя край рясы.

Художник не заметил, как странно сверкнули глаза дяди Франциска.

– Нашёл?

– Сэр Роджер только упоминает о возможности его создать, – очнулся художник. – Я потратил немало времени на расшифровку его записей и на то, чтобы меня допустили в подвал монастыря, где под присмотром одного из наших братьев я совершал первые шаги в алхимии. И добился кое-каких успехов. Мои краски теперь лучшие в Испании! – с тихой гордостью в голосе сказал Франческо. – Вы же знаете, я всегда любил рисовать. Но я не теряю надежды однажды найти и эликсир жизни.

– Только искать его ты будешь не здесь.

– А? – изумился художник.

– Посмотри на себя, тощий, в чём душа держится! Жилистый, да, этого не отнять, но и только! Тебя здесь используют только как художника, а ведь ты учёный. Моя вина, что я так долго не интересовался делами вашей семьи, мне и исправлять. Послушай, я здесь сопровождаю молодую королеву Наварры…

– Она хочет выкупить брата?

– Ты знаешь? – приятно удивился архиепископ.

– Кто же не знает о царственном пленнике? – в свою очередь удивился Франческо. – Слухи из столицы сюда долетают быстрее птиц.

– Тем лучше, я замолвлю перед ней за тебя словечко, и когда мы поедем обратно, ты присоединишься к числу её свиты. Соглашайся!

Художник думал недолго. Увидеть ту, о ком он мечтал узнать больше, ловя любые слухи, проникающие из-за крепкой монастырской стены? Безусловно.

– Да, но я хотел бы взглянуть на неё. Так ли она красива, как о ней говорят?

Архиепископ засмеялся.

– Я ошибся, ты всё ещё мальчишка!

Художник нахмурился.

– Ты можешь увидеть её во дворе монастыря, – пояснил дядя Франциск. – Завтра утром, а зная нрав её величества, прямо на рассвете мы тронемся в Мадрид.

И, поманив его рукой, пошёл к выходу.

Он оказался прав: королева и посольские спешивались во дворе монастыря. Причём де Граммон постарался спрыгнуть со своего скакуна быстрее, чтобы подать руку королеве. Жорж Арманьяк наблюдал за этим с весёлой усмешкой.

Спустившись, Маргарита повернулась к де Граммону спиной и вручила повод своей лошади согнувшемуся в учтивом поклоне монаху. Тот принял повод и, шепча что-то ласковое пугливой кобыле, повёл её в конюшню.

– Ваше величество, – окликнул архиепископ. Королева обернулась.

– Позвольте Вам представить моего дальнего родственника – синьора Франческо Рикки. Он художник и талантливый учёный, для этого монастыря он пишет фрески красками собственного изготовления. Подобных вы не найдёте во всей Испании.

Художник поклонился, не опуская глаз. Маргарита ответила ему вопросительно-снисходительным взглядом, который по мере речи архиепископа становился понимающим.

– Разве можно допустить, чтобы такой талант прозябал в безвестности? – закончил речь архиепископ.

– Вы правы, ваше высокопреосвященство, это неразумно, – согласилась Маргарита. – Но отчего я не слышу самого сеньора Рикки? Хочет ли он сам присоединиться к нашему двору?

– Почту за честь, прекрасная королева! – вымолвил художник.

– Значит, решено, – повернулась Маргарита к архиепископу. – Где нас разместят?

– В левом крыле для вас уже приготовлены покои, – вмешался настоятель монастыря, до того скромно стоявший в сторонке.

– Вот жук, – искренне вознегодовала Ташка, – навозный! Ясно ведь, что его преосвященство алчность обуяла, этот художник слепой?

– Нет, он просто доверчив, – ответил Виталий. – Смотрим дальше?

На следующее утро монахи в монастыре протирали глаза и благоговейно крестились. Художник наконец нашёл зримый образ, доступный каждому. У Пресвятой Девы было лицо Маргариты Наваррской. Глаза Мадонны лучились неземной добротой.

Дядя Франциск сдержал слово: вместе с возвращавшимся посольством, успешно завершившим переговоры, Франческо Рикки ехал во Францию. Всё это время, укрывшись за мачтой или учась у матросов вязать хитрые узлы, он наблюдал за королевой. Он не обижался на вполне естественную холодность Маргариты Наваррской. Кто он, а кто она? Но глупое сердце ныло каждый раз, когда королева была поблизости. Кстати, дядя Франциск с момента отплытия тоже вспоминал о существовании художника лишь временами. Но это и к лучшему.