Страница 73 из 78
Недвигин повернулся к нему.
— У тебя осталось по три снаряда на ствол, сам говорил. И закончилось топливо для тягачей. Если не отойти, утром нас просто размажут. Но лучше спасти людей, чем технику. Я не сказал, что решение простое. Я сказал, что решить надо до вечера.
В блиндаже снова замолчали. Я смотрел на генерала и думал, что вот он, настоящий командир. Не тот, который говорит красивые слова, а тот, кто способен встать перед картой и признать: положение скверное, довоенный план похерен, надо выбирать между плохим и очень плохим. И выбирать быстро.
Недвигин повернулся к нам.
— Вы своё дело сделали, парни, — сказал он. — Идите отдыхайте. Вечером я вас вызову. Зимин, людей не распускай.
— Товарищ генерал–майор, прошу подтвердить приказом включение пополнения из числа бывших пленных в состав взвода, — тихо, но твёрдо напомнил я. — Бойцы дрались достойно. Погибших тоже надо внести в списки дивизии, а то будут числиться пропавшими без вести.
Недвигин посмотрел на меня внимательно. Потом кивнул.
— Правильно говоришь, Сошников. Ванечка, запиши. Отбитых у моста красноармейцев, принятых сержантом Зиминым в состав третьего взвода пятьдесят четвёртой отдельной разведывательной роты, считать включёнными в состав дивизии с момента освобождения. Поимённый список составить со слов Зимина и Сошникова. Погибших представить к наградам. Живых — поставить на все виды довольствия.
Метёлкин торопливо вытащил блокнот.
— Есть, товарищ генерал–майор. Записал. Составить список, включить в состав дивизии, погибших представить к наградам посмертно, живых поставить на довольствие и учесть в роте.
— И без своих художеств, Ваня, — вдруг жестко сказал Недвигин. — Не вздумай написать так, будто они где–то бродили сами по себе. Люди дрались.
— Да, товарищ генерал–майор, — ответил Метёлкин, с легкой тенью обиды. — Напишу как положено.
Мы вышли из блиндажа. После тёплой, тяжёлой штабной духоты воздух снаружи показался почти холодным. Солнце уже клонилось к закату, и вся обратная сторона холма была залита тенью. Где–то за вершиной продолжали греметь орудия, но теперь этот грохот воспринимался просто как «белый шум».
У входа нас ждали все наши ребята. Они сидели у стенки траншеи, держа оружие наготове.
— Ну что? — спросил Панкратов, поднимаясь. — Доложили?
— Доложили, — ответил Зимин. — Пленных допросили. Всё подтвердилось. 3–я танковая лезет нам во фланг, мост через Риту восстановлен, немцы хотят к исходу дня сомкнуть кольцо.
— Значит, будет прорыв? — спросил Кулешов.
Зимин посмотрел на него, потом на закат, потом на вход в блиндаж.
— Это решать комдиву. Но ты сам головой подумай, Николай. Если со всех сторон танки, а патронов кот наплакал, долго на месте не усидишь.
— Понятно, — сказал Кулешов.
— Ничего тебе пока не понятно, — буркнул Климчук. — Нам всем пока только одно понятно: поспать бы хоть полчаса, пока опять труба в дорогу не позвала. И горяченького бы пожрать не мешало!
— Вот это самое умное, что я сегодня слышал, — усмехнулся Зимин. — Сейчас найдём расположение нашей роты и устроимся. Только сначала список наших погибших составим и адъютанту генерала отдадим. Заодно вас всех приказом по дивизии включим в личный состав.
Ванечка вышел через минуту, с карандашом и чистым листом бумаги, уложенным на планшет. Он выглядел как олицетворение порядка и строгого учёта. Лейтенант тщательно записал имена наших погибших товарищей, выводя буквы аккуратно, почти красиво, несмотря на усталость и грязь на руках.
Закончив, Метёлкин бережно убрал бумагу в планшет и уже хотел уйти, но остановился.
— Сошников, — сказал он немного тише, чем до этого. — Там… в Пинске… действительно всё плохо? Ни связи, ни резервов?
— Там полный звиздец, товарищ лейтенант, — ответил я.
Он кивнул, будто хотел услышать эти слова лично от меня, потом открыл было рот, чтобы что-то добавить, но передумал и ушёл.
В этот момент из–за поворота траншеи появился лейтенант Смирнов — новый командир пятьдесят четвертой отдельной разведывательной роты. Гимнастерка на его левом плече была порвана, и сквозь прореху виднелась длинная, от ключицы до локтя, царапина, покрывшаяся запекшейся кровью. Вид у него был, как у человека, несколько раз сходившегося с врагом врукопашную. Но глаза оставались спокойными и цепкими.
— Зима, живой, черт возьми! — сказал Смирнов, и в его голосе проскользнула едва заметная теплота. — А я уж думал, что вы не вернетесь.
Сержант, увидев его, впервые за весь день улыбнулся по–настоящему, хотя улыбка вышла кривоватой, шагнул вперед, и командиры обнялись, как старые друзья после долгой разлуки.
— Я тоже думал, Лёшка, что останусь там, — ответил Зимин. — Но парни помереть не дали.
Смирнов разомкнул объятия, отступил на шаг, кивнул, и оглядел стоящих за спиной сержанта бойцов.
Зимин повернулся к нам.
— Я тебе пополнение привёл, — сказал он. — Ефрейтор Матвей Панкратов, пулемётчик. Красноармеец Николай Кулешов, радист, до войны радиолюбитель. Красноармеец Пётр Климчук, сапёр, шахтёр из Сталино. Красноармеец Григорий Гаврилюк, следопыт, водитель мотоцикла, дед у него пластуном был. Люди проверены боем. Прошу принять в роту.
Смирнов внимательно посмотрел на каждого «новичка», как командир, решающий кто и чем может усилить его подразделение.
— Лейтенант Смирнов, командир пятьдесят четвёртой отдельной разведывательной роты, — представился он. — Раз сержант Зимин говорит, что вы проверены, значит, для меня вопрос закрыт. У нас сейчас новый пункт временной дислокации. Старый разбит при артобстреле. Пойдемте, я покажу.
Он развернулся и пошел по траншее, не оглядываясь, и мы двинулись за ним гуськом. Новый ПВД оказался недалеко — метрах в двухстах от штабного блиндажа, у подножия того же холма. Здесь виднелся вход в землянку, а перед ней горел небольшой костер, над которым висел котелок. От него поднимался пар, с ароматами гречневой каши и тушенки.
У костра на придвинутых бревнах сидели шесть человек. Один из них — Платов, который, видимо, уже сменился с поста у штаба. Остальных я тоже видел в «располаге» роты перед тем, как уйти на задание. Смирнов остановился у костра, и его лицо, до этого жесткое и сосредоточенное, чуть смягчилось, когда он обвел взглядом сидящих бойцов.
— Вот, Зима, вся наша рота, — сказал он, и в его голосе проскользнула горечь командира, потерявшего всех своих людей и знающего цену каждому оставшемуся в живых.