Страница 49 из 78
Глава 15
В коридор мы вышли уже не теми людьми, которые вошли в кабинет заместителя коменданта десять минут назад. До разговора с Усачёвым у нас ещё оставалась какая–то глупая надежда, что в Пинске, несмотря на взрыв складов, пожары в порту, разбитые окна, и переполненный госпиталь, всё же существует правильный военный порядок. Где есть командование, связь, резервные батальоны, грузовики с боеприпасами, готовый приказ командарма для генерала Недвигина. После разговора стало ясно: порядка нет. Вернее, есть отдельные люди, которые ещё пытаются держать его на своих плечах, но вся эта громадная армейская машина уже скрипит, рассыпается, теряет связь между шестерёнками, и каждый командир вынужден решать сам, как ему спасать людей и выполнять приказ.
Зимин шёл рядом со мной по длинному коридору комендатуры и молчал. Сержант обычно молчал по–разному. Иногда лениво, когда не хотел тратить слова на очевидное. Иногда зло, когда сдерживал себя, чтобы не сорваться на первого попавшегося. Иногда сосредоточенно, когда в голове прокручивал варианты действий. Сейчас было именно третье. Он чуть опустил голову, пышные усы отбрасывали тень на верхнюю губу, широкие плечи ссутулились.
— Зима, — негромко сказал я, когда мы дошли до лестницы. — Надо быстрее выбираться из города. Если Усачёв прав, то любое промедление приведет к тому, что мы здесь застрянем. И, вероятно, навсегда.
— Сам понимаю, Вовка, — ответил Зимин, не сбавляя шага. — Сейчас соберём парней, перескажу, что узнали, и двинем к машине. Спать не будем. Жрать не будем. Тараса оставили врачам, пленников сдали, сведения передали, значит, больше здесь делать нечего. Наше дело теперь — добраться до Недвигина, и рассказать ему всё, что узнали. Это же надо — дивизия, оказывается, уже в глубоком немецком тылу…
— Надеюсь, у генерала хватит мужества принять верное решение, — добавил я. — Я не паникёр, но оставаться в обороне — смерть. Надо отходить.
— Вот именно, Вовка, — сказал сержант и впервые за всё время криво усмехнулся. — Получится, как в хорошей бане: кто не успел выскочить, тот сварился.
На крыльце комендатуры пахло гарью, пылью, конским потом и бензиновым выхлопом. До рассвета оставалось еще несколько часов, но небо над Пинском было не чёрным, а багровым от пожаров, и из–за этого света лица людей на улице казались нездоровыми, будто все вокруг заболели одной общей болезнью.
Наши бойцы ждали в стороне, у низкой каменной ограды, там, где тень от соседнего дома делала их не такими заметными. Круглов сидел прямо на тротуаре и держал обеими руками старую винтовку, словно боялся, что кто–нибудь решит её отнять. Седых стоял рядом, держа вторую винтовку у ноги, как будто караулил товарища. Панкратов возвышался над ними настоящей башней, но без ставшего привычным пулемёта выглядел каким–то потерянным.
— Ну что? — спросил Круглов, вскакивая, едва мы подошли. — Связались с командованием?
— Нашли заместителя коменданта, — ответил Зимин, остановившись перед бойцами и окинув всех быстрым, цепким взглядом. — Майор Усачёв. Разговаривали коротко, но по делу. Слушайте внимательно, повторять не буду, потому что времени нет. Семьдесят пятая дивизия, по словам Усачёва, фактически уже сидит в глубоком немецком тылу. Связи почти нигде нет. Проводная порвана, радио то молчит, то немцы глушат, то адресаты неизвестно где. Немцы прорвались вдоль Минского шоссе до Дрогичина, остановить их пока не получается. Если обстановка не изменится, утром немцы будут в Пинске. Защищать город почти некому.
Круглов тихо выругался. Седых устало потер ладонями лицо. Панкратов смотрел на Зимина мрачно и спокойно, как человек, которому сообщили не новость, а подтверждение того, что он и так чувствовал.
— И что мы сообщим Недвигину? — спросил Седых. — Майор хоть что–то предложил? Отходить, держаться, контратаковать?
— Ничего конкретного, — ответил Зимин. — Сказал: доложите обстановку, пускай комдив сам принимает решение. То есть, помощи нет, приказа нет, дорога на восток практически перерезана, и немцы уже совсем рядом. Вот и весь сказ, товарищи разведчики.
— Хороший сказ, — сказал Круглов, криво усмехнувшись. — Прямо весёлый.
— Петька, я не для душевных страданий вам это рассказываю, — сказал Зимин, и в его голосе прозвучала та самая сталь, после которой даже Круглов переставал ёрничать. — Нам теперь надо действовать быстро. Сейчас мы идём к машине, вооружаемся, выезжаем из города и пробиваемся обратно к Малорите. На месте доложим Недвигину всё, что узнали: про Пинск, про приказ на подрыв складов, про отсутствие связи, про диверсантов. Комдив сам решит, что делать. Вопросы?
— Что будет с Тарасом? — тихо спросил Седых, и все сразу поняли, что он имеет в виду.
— Госпиталь должны эвакуировать в первую очередь, — ответил я, хотя не очень верил в сказанное. — Состояние у него тяжёлое, но врач сказал, что шансы есть. Чудес никто не обещал, но и крест на нём не поставили. Всё, что могли, мы для него сделали.
Седых долго молчал. Потом кивнул и решительно сказал:
— Тарас будет жить! Он вредный. Такие просто так не помирают.
— Будем считать, что наш военный совет закончен, — сказал Зимин. — Пошли к машине.
Мы двинулись по ночному Пинску обратно к окраине. Шли строем, в колонну по двое, чтобы не выглядеть подозрительной ватагой. Изредка навстречу попадались патрули. Как милицейские, так и армейские. Каждый раз взгляд патрульных сначала цеплялся за наши грязные гимнастёрки, за пустые ремни, за небритые лица. Я снова показывал комсомольский билет, Зимин называл номер дивизии. Иногда нас задерживали на минуту, иногда пропускали сразу, потому что в городе и без того хватало проблем.
Двух–трехэтажные каменные дома с выбитыми окнами сменились одноэтажными деревянными, потом потянулись длинные глухие заборы. Стекло перестало хрустеть под сапогами. Зарево в порту осталось за спиной. Впереди, за последними домами, темнела полоса леса.
До заброшенного участка добрались без происшествий. Ольшаник и молодые берёзки скрывали «Опель–Блиц» так хорошо, что даже я, знавший место «схрона», увидел грузовик только тогда, когда мы почти уткнулись в него носом. Машина стояла в зарослях, напоминая притаившегося зверя.
— Вот она, родимая, — сказал Панкратов с такой радостью в голосе, будто пришёл не к трофейному немецкому грузовику, а домой к печке после недельного марша. — Наконец–то. Я себя без оружия чувствовал голым, как дурак на ярмарке.